Визг. Не человеческий — звериный. Джемаль рухнул в снег, сжимая простреленную ногу. Кровь, черная в свете фонарей, начала стремительно пропитывать его дорогие брюки.
— Убейте ее! — прохрипел он.
Охранники открыли огонь.
Мелек перекатилась за «Мерседес». Пули выбили искры из асфальта.
Хакан, забыв про свой палец, бросился на Мелек.
— Ты моя! — он вцепился ей в волосы. — Контракт!
Мелек ткнула его стволом «Глока» под ребра.
— Контракт расторгнут, — сказала она и нажала на курок.
Выстрел был негромким. Хакан посмотрел на свою грудь. На расползающееся по шелку лацкана пятно. Он перевел взгляд на Мелек. В его глазах было изумление ребенка, у которого отобрали конфету.
— Но… я же Хакан… — прошептал он и осел на колени, а потом завалился набок.
Мелек выстрелила в ближайшего охранника. Попала в плечо. Тот выронил оружие.
Второй открыл шквальный огонь. Пуля обожгла Мелек бедро. Боль была огненной, ослепляющей.
— Дениз! — закричала она, падая на одно колено.
Крышка багажника наконец отлетела. Дениз, как черт из табакерки, вылетел наружу. В руке у него был «Зиг» Кары.
Он не стал стрелять. Он просто бросился на охранника, как торпеда. Сбил с ног. Они покатились по земле.
Мелек, превозмогая боль, подняла «Глок». Прицелилась в Кару, который пытался зайти Денизу за спину.
Но выстрела не последовало. Щелчок. Сухой, издевательский.
Осечка. Или закончились патроны.
Кара развернулся. Его лицо было перекошено яростью. Он поднял пистолет.
— Конец тебе, волчица.
В этот момент из-за угла дома, ревя мотором и скрипя тормозами, вылетел красный «Рено». Старый, помятый, с разбитой фарой.
За рулем сидела женщина. Седые волосы растрепаны, глаза горят безумием.
Мать.
Она не затормозила. Она направила машину прямо на Кару.
— Мои дети! — визжала она. — Не трогайте моих детей!
«Рено» снес Кару, впечатав его в стену дома. Раздался хруст костей. Машина заглохла, уткнувшись бампером в кучу мусора.
Тишина. Только вой Джемаля, держащегося за простреленную ногу, и хрип Дениза, который душил охранника.
Мелек сидела в снегу. По ноге текло горячее. Она посмотрела на мать. Та смотрела на тело Хакана. Потом перевела взгляд на Дениза. И ее лицо исказилось.
— Ты! — прошипела она, выбираясь из разбитой машины. — Это всё ты! Ты забрал у меня сына! Ты привел сюда смерть!
Она пошарила под сиденьем. Достала кухонный нож. Тот самый, с деревянной ручкой, которым Дениз в детстве вырезал кораблики.
— Убийца! — она бросилась на Дениза, который только что поднялся на ноги, тяжело дыша.
— Нет! — закричала Мелек, пытаясь встать. Бедро пронзило болью. — Он спасал!
Но мать не слышала. Ослепленная горем, она видела только лицо старшего сына. Сына, которого она всегда любила больше.
Дениз обернулся. Слишком поздно.
Нож вошел ему под ребро, прямо в печень. По самую рукоять.
— Нет! — Мелек выстрелила в воздух.
Мать замерла. Посмотрела на свои руки. На нож. На Дениза, который медленно опускался на колени, прижимая руки к животу. Между пальцами текла густая, темная кровь.
— Дениз? — прошептала она. — Что я наделала?
Дениз упал лицом в снег. Он не двигался.
Мелек поползла к нему, оставляя за собой красный след. Джемаль-паша, хромая, опираясь на машину, поднял свой пистолет. Он целился в спину Мелек.
— Никто не уходит из моей игры, — сказал он. — Даже победитель.
Мелек дотянулась до плеча Дениза. Повернула его. Лицо было белым, как мел. Глаза закрыты.
— Вставай, волк, — шептала она, размазывая слезы и кровь по лицу. — Пожалуйста, вставай. Я не умею плавать одна.
Курок пистолета Джемаля начал медленно выбирать свободный ход.
Внезапно из-за спины паши метнулась тень. Старый одноглазый курд — паромщик из Чанаккале. Он всё это время сидел на пассажирском сиденье «Мерседеса», притворяясь мебелью.
Он накинул на шею Джемаля стальную струну гарроты.
Паша захрипел, выронил пистолет, царапая шею ногтями. Паромщик затягивал удавку, его единственный глаз не выражал ничего, кроме профессиональной скуки.
Мелек смотрела на Дениза. На мать, которая выронила нож и осела на землю, раскачиваясь из стороны в сторону. На падающий снег.
Она собрала последние силы. Подползла к «Глоку» одного из убитых охранников. Схватила его. Руки дрожали.
Она подняла тяжелый ствол. Прицелилась. Не в Джемаля — с ним разбирался паромщик. Она прицелилась в колено Кары. Тот, сбитый машиной, пытался ползти к своему пистолету, валяющемуся в трех метрах от него.
Мелек нажала на курок.
Выстрел.
Нога Кара дернулась. Он закричал.
— Это тебе за моего мужа, — сказала Мелек и потеряла сознание, проваливаясь в темноту, где пахло порохом, снегом и железом.
Запах антисептика. Мерный писк аппарата. И тепло. Живое, человеческое тепло рядом.
Мелек открыла глаза. Белый потолок. Не мрамор виллы, не побелка их квартиры. Чистая штукатурка.
Она попыталась сесть. Тело отозвалось тупой болью. Бедро было туго перебинтовано.
— Лежи, огненная, — голос Дениза заставил ее вздрогнуть.
Он сидел в кресле у кровати. Осунувшийся, заросший щетиной. Но живой. На шее — пластырь, на руках — заживающие ссадины. Под ребрами, там, куда ударила мать, — еще один пластырь.
— Ты… — Мелек потянулась к нему. — Я видела, как ты упал. Нож…
— Прошил насквозь, — он взял ее руку, прижал к своей щеке. — Врачи в местной клинике сказали, что я родился в рубашке. И что моя жена — сумасшедшая, раз расстреляла половину Ускюдара.
— Где мы?
— В моем настоящем доме. В горах. В том самом, куда я тебя вез. Сюда не ведут дороги. Только козьи тропы. Сюда не доберется ни один вертолет Джемаля. Если они вообще будут нас искать.
— Джемаль… — Мелек вспомнила паромщика. — Кто это был? Святой Николай?
— Это Мехмет-ага, — Дениз слабо улыбнулся. — Мой должник. Я вытащил его сына из тюрьмы в Измире три года назад. Он следил за нами с самой Чанаккале. Сказал, что волк без присмотра — легкая добыча.
— А мать? — Мелек отвернулась. Стыд и горечь жгли горло.
— Она в соседней комнате, — голос Дениза стал тяжелым. — Она жива. Но ее разум… шторм Босфора забрал его окончательно. Она всё время зовет Хакана и просит прощения у тебя.
Мелек заплакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по вискам.
— Я убила брата, Дениз. Я застрелила Хакана.
— Ты спасла свою жизнь, — он вытер ее слезы большим пальцем. — И мою. Он бы перерезал тебе горло, Мелек. Ты всё сделала правильно.
— Но я… я не хотела становиться убийцей.
— Ты и не стала, — он поцеловал ее ладонь. — Ты стала выжившей. А это разные вещи.
Он встал, подошел к окну. За окном виднелись только вершины сосен и серое небо.
— Джемаль-паша исчез, — сказал он, не оборачиваясь. — Мехмет-ага пустил слух, что паша улетел в Дубай, а там его взяли люди из MIT (Национальная разведывательная организация). Золото, которое нашел Хакан, мы вернем владельцам через адвоката. Фабрики… фабрики я продам. Хватит с меня этого бизнеса.
— Что мы будем делать? — спросила Мелек.
Дениз обернулся. В его глазах больше не было льда. Только море. Спокойное, летнее.
— Жить, — просто сказал он. — Я буду учить тебя ходить по горам. Ты будешь учить меня не просыпаться по ночам от крика Лейлы. Мы посадим здесь сад. И когда пойдет дождь, мы будем сидеть на веранде. Без охраны. Без контрактов. Без шелка, который душит.
Мелек посмотрела на свою руку. Кольцо из синей изоленты стерлось, запачкалось в крови, но всё еще было на пальце. Она улыбнулась сквозь слезы.
— Твой дизайнерский вкус ужасен, муж.
— Зато дешево и сердито, — он подошел к кровати, лег рядом, не обращая внимания на бинты и трубки. Обнял ее, прижал к себе, укрывая тяжелым шерстяным одеялом. — Спи. Шторм закончился. Мы на берегу.
Мелек закрыла глаза. Она слушала, как бьется его сердце. Ровно, сильно. Не мрамор. Не камень. Жизнь.
За окном выл ветер. Но теперь он не пугал. Он пел колыбельную.
Дорога в Измир заняла два дня. Дениз гнал старенький «Рено» по серпантинам, не сбавляя скорости. Мелек сидела сзади, держа голову матери на своих коленях. Старуха больше не кричала. Она смотрела в потолок невидящими глазами и что-то шептала беззубым ртом.
— Хакан… анне… кызым… — повторяла она, как сломанная пластинка.
Клиника в Измире пахла хлоркой и отчаянием. Доктор, седой мужчина с добрыми глазами, долго качал головой, изучая карту.
— Органически она здорова, — сказал он Денизу, пока Мелек помогала медсестре переодевать мать в больничную сорочку. — Сердце, легкие, давление. Но психика… Она пережила колоссальный шок. Убийство сына на ее глазах, предательство другого, кровь. Ее разум построил стену. За этой стеной — 1998 год. Там Хакан еще маленький, а муж еще жив.
— Она поправится? — спросила Мелек, стоя в дверях. Ее руки всё еще пахли порохом, хотя она оттерла их спиртом десять раз.
— Мы не боги, — доктор снял очки. — Но у нее есть вы. Если вы будете рядом, если она почувствует, что ее всё еще любят — у стены появится дверь. Если нет — она так и будет сидеть в кресле, пока тело не сдастся.
Первые две недели были адом. Мать никого не узнавала. Когда Мелек приносила бульон, старуха швыряла чашку в стену.
— Ты воровка! — кричала она. — Ты украла моего мальчика! Где мой Дениз? Позови Дениза, он защитит!
Мелек выходила в коридор, прислонялась лбом к холодной кафельной плитке и выла. Тихо, чтобы не напугать пациентов.
Однажды ночью Мелек сидела у кровати. Мать спала под сильным седативным. Мелек взяла ее сухую, в пигментных пятнах руку. Поднесла к губам.
— Это я, анне, — прошептала она. — Это Мелек. Я не воровка. Я просто не хотела быть фарфоровой куклой. Прости, что я не спасла Хакана. Он был твоим сыном. Я… я не смогла.
Пальцы матери дрогнули. Она не проснулась, но ее рука сжала ладонь Мелек. Слабо, едва заметно. Как хватка утопающего.
Мелек заплакала. Впервые за всё это время — по-настоящему. Она плакала по Хакану, по сломанной матери, по себе самой. Дениз нашел ее там, в три часа ночи. Он не сказал ни слова. Просто сел на пол рядом, положил голову ей на колени и тоже заплакал. Два волка, потерявших стаю, воющих на луну в стерильном аду больницы.