Правило 4.
Личные вещи адепта неприкосновенны. Обыск проводится только при наличии достаточных оснований.
Утро началось с крика.
Я подскочила на кровати, сбросив одеяло, и первое, о чём подумала: «Пожар». Второе: «Ламия». «Пожар от Ламии» – этот вывод напрашивался сам собой.
Но кричала не Ламия. Кричала девушка из соседней комнаты – та самая, с косичками и вечно испуганными глазами, которую я видела в столовой. Она стояла посреди коридора, прижимая к груди шкатулку, и вопила так, будто у неё украли не украшения, а половину семьи.
– Мои серьги! – голосила она. – Они были здесь! Я их точно сюда положила! Они были бабушкины!
Вокруг неё уже собиралась толпа. Адепты высовывались из комнат, кто-то в мантии, кто-то в ночной рубашке, кто-то с зубной щёткой в руке. Пахло воском, пылью и чужим раздражением.
«Отлично. Просто блестяще. Началось».
Я вышла в коридор, накинув мантию поверх рубашки, и попала в самое пекло. Девушка с косичками – её звали Лиз, кажется, – уже рассказывала, что серьги лежали в шкатулке, шкатулка стояла на столе, а теперь серьги пропали. А в шкатулке – вот они, на месте. Только не те.
– Это не мои! – Она сунула шкатулку под нос первой подвернувшейся адептке. – Смотрите! Это чужое! Кто-то подменил!
Я заглянула в шкатулку. Серьги были красивые – серебряные, с зелёными камнями, тонкая работа. И они действительно выглядели дороже, чем всё, что могла позволить себе девушка с косичками. И чего было так орать? Незаконное обогащение тут явно процветало.
– Может, ты просто перепутала? – спросил кто-то из толпы.
– Я не перепутала! – Лиз всхлипнула. – Я их отлично помню! Бабушкины были с жемчугом! А эти – с камнями! Это чьи-то чужие!
Толпа загудела. Кто-то предположил, что это розыгрыш. Кто-то – что кража. Кто-то – что Лиз просто хочет внимания. Я склонялась к спектаклю, но билет на него покупать не спешила.
А потом появилась Ламия.
Она вышла из своей комнаты – идеальная, как всегда, с причёской, которая не растрепалась даже во сне, – и окинула толпу взглядом королевы, которой мешают спать.
– Что за шум? – спросила она.
– Ламия! – Лиз бросилась к ней, как к спасительнице. – У меня украли серьги! Подменили!
Ламия взяла шкатулку. Посмотрела на серьги. Потом – на толпу. Потом – на меня. И улыбнулась.
– Так, – сказала она. – Надо разобраться. Обыск.
– Что? – вырвалось у меня.
– Обыск, – повторила Ламия. – Кто-то из нас взял чужие серьги и подложил свои. Значит, надо проверить комнаты.
Толпа одобрительно загудела. Идея пришлась всем по душе – особенно тем, кто не любил Лиз. И вдвойне тем, кто не любил меня. Последних, кажется, было больше.
«Отлично. Просто блестяще. Обыск. В моей комнате. Где лежит флакон с непонятной жидкостью и записка».
Я почувствовала, как холодеют пальцы. Флакон. Записка. Если их найдут – мне конец. Не потому, что я воровала серьги. А потому, что кто-то задаст вопросы, на которые у меня нет ответов.
– У тебя нет оснований, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Ламия посмотрела на меня. И улыбнулась так, что у меня засосало под ложечкой. В её глазах мелькнуло удовольствие. Она ждала, что я буду спорить. Надеялась. И я её не разочаровала.
– Основание есть, – сказала она мягко. – Пропали серьги. Мы должны найти вора. Или ты против, чтобы искали?
Вопрос был с подвохом. Если я против – значит, мне есть что скрывать. Если я за – они найдут флакон.
«Думай, Даниэла. Думай».
– Я не против, – сказала я медленно. – Но тогда – у всех. Не только у тех, кто тебе не нравится.
Ламия улыбнулась. Улыбка была холодной, как лёд.
– Разумеется. У всех.
Обыск начался с комнаты Лиз. Потом – соседней. Потом – ещё одной. Адепты стояли в коридоре, перешёптывались, кто-то хихикал, кто-то нервничал. Ламия ходила от двери к двери, как генерал на поле боя, и указывала, куда смотреть.
Я стояла у стены и думала. Флакон. Записка. Они лежали в моей комнате, в верхнем ящике стола, под тетрадями. А я даже не знала, что в том флаконе! Но вот записка… Если Ламия найдёт их – она не просто выставит меня вором. Она выставит меня отравительницей, с неё станется.
«Может, выбросить? – подумала я. – Пока не дошли до моей комнаты».
Но как? Коридор полон людей. Ламия смотрит и следит, чтобы я не двигалась с места. Кир и Мила – где-то в толпе, но они не смогут отвлечь всех. Я прикрыла глаза. Вспомнила, как Марьяна учила меня: «Если не можешь решить проблему руками – реши её головой. Не можешь головой – реши её ногами. Главное – не стой на месте».
«Не стой на месте».
Я открыла глаза. И увидела Кира.
Он стоял в конце коридора, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Не улыбался. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то такое, от чего мне стало чуть легче. Я сделала едва заметный жест – сложив вместе ладони. Кир моргнул. Потом медленно кивнул. И исчез в толпе.
До моей комнаты обыск дошёл через полчаса.
К тому времени я уже стояла у двери, скрестив руки на груди, и старалась дышать ровно. Ламия подошла, посмотрела на меня, улыбнулась – и толкнула дверь. Комната была маленькой, узкой, с одним окном. Кровать, стол, стул, шкаф. На столе – тетради, перья, чернильница. В углу – сумка с вещами. Ламия вошла первой. За ней – две её подружки. За ними – Лиз с заплаканными глазами. И ещё человек десять из толпы, которые протиснулись в дверь, чтобы не пропустить зрелище.
– Начнём, – сказала Ламия.
– Стой, – в моём голосе было столько металла, что даже самые шумные адепты замолчали. – Ты не начнёшь. Не сейчас. И не так.
Ламия обернулась. На её лице читалось почти детское удовольствие – ей нравилось, что все смотрят на неё, что она здесь главная.
– Ты забываешься, Ларус, – сказала она, растягивая слова. – Это не твой дом. Это академия. И если есть подозрение, мы имеем право…
– Нет, – спокойно перебила я. – У тебя нет права. Устав академии, пункт четвёртый: личные вещи адепта неприкосновенны. Обыск проводится только при наличии достаточных оснований и с разрешения куратора. У тебя ни того, ни другого.
Кто-то в толпе тихо пробормотал: «Она права…»
Ламия прищурилась:
– А если я найду у тебя что-то? Что-то… подозрительное?
Я чуть наклонила голову, будто услышала что-то забавное.
– Например? – спросила я. – Флакон с тёмной жидкостью? Каплю чего-то красного на полке? Ты это имеешь в виду?
В коридоре стало так тихо, что слышно было, как где-то хлопнула дверь.
– Я имею в виду, что мы найдём правду, – процедила Ламия.
– Правда не находится силой, – я сделала шаг вперёд, не повышая голоса. – Правда находится по правилам. И если ты сейчас обшаришь мою комнату, а потом «вдруг» обнаружится что-то странное… скажем, кровь или подозрительный порошок… я сразу скажу, что это подбросили. И знаешь, кому поверят? Мне. Потому что у меня нет мотива устраивать кражи и подмены. А у тебя – есть. Ты хочешь найти виноватого. И ты хочешь, чтобы этим виноватым была я.
Ламия побледнела, но тут же попыталась скрыть это за гневом:
– Да как ты смеешь?!
– Смею, – я не отступила ни на шаг. – Потому что я не собираюсь быть жертвой твоего спектакля. Если ты хочешь обыскать мою комнату – прекрасно. Давай сделаем это официально. Позовём куратора. Пусть будет протокол. Пусть каждый шаг фиксируется. Пусть каждый предмет, который ты возьмёшь в руки, будет занесён в список.
Я выдержала паузу, давая словам осесть.
– Или… – я чуть понизила голос, – мы можем не делать этого. Можем поискать настоящего вора. Не жертву, а преступника. И начнём с простого: зачем вообще кто-то подменил серьги?
Ламия на секунду растерялась – будто не ожидала, что разговор уйдёт в логику.
– Что значит «зачем»? – переспросила она.
– Именно, – я чуть приподняла бровь. – Серьги с жемчугом – бабушкины, дорогие по памяти, но не по цене. Их подменили на серебряные с зелёными камнями – вещь более дорогую, но без личной ценности. Зачем? Чтобы обвинить? Чтобы запутать? Или чтобы кто-то получил выгоду?
Я обвела взглядом толпу, будто приглашая всех подумать.
– Если это кража – то странная. Если это подмена – то ещё страннее. И если ты хочешь, чтобы мы все поверили, что это дело рук вора, тебе придётся объяснить, как вообще кто-то мог подменить серьги в закрытой шкатулке. Или… – я снова посмотрела на Ламию, – может, шкатулку открывали не воры. Может, её открывали те, кто хотел устроить этот спектакль.
В толпе кто-то нервно кашлянул. Кто-то отвёл глаза.
Ламия стиснула кулаки, но не двинулась с места.
– Ты всё усложняешь, – бросила она.
– Нет, – покачала головой я. – Я всё упрощаю. Либо мы делаем это по правилам, либо не делаем вообще. И если ты выберешь первое – я буду рядом. И я буду следить, чтобы никто ничего не подбросил. Потому что если в моей комнате «вдруг» появится что-то подозрительное – я назову имя того, кто это сделал. И это будет твоё имя.
Толпа замерла. Теперь она смотрела не на дверь, а на Ламию – и в этом взгляде уже не было восторга. Теперь в нём был вопрос: а точно ли она знает, что делает? Следом прозвучал ещё более странный вопрос: «А кто у нас в этом году куратор курса?» И вдруг стало тихо. Не постепенно. Сразу. Как будто кто-то резко убрал все звуки.
Я обернулась.
Дарэн стоял в дверях в простой рубашке и тёмных брюках, с растрёпанными волосами, будто только что встал. Но даже в таком виде он выглядел так, будто мог одним взглядом разогнать толпу. Толпа и разогналась. Адепты расступились, кто-то попятился к стене, кто-то нырнул обратно в коридор. Ламия осталась на месте – но её улыбка стала натянутой.
– Что здесь происходит? – спросил Дарэн. – Обыск?
– Генерал, – вкрадчивости голоса Ламии можно было позавидовать. – Мы просто…
– Обыск без моего разрешения? – перебил он. – Интересно. И кто инициатор?
Ламия молчала. Дарэн медленно прошёл в комнату, не глядя по сторонам, и остановился. Не рядом – чуть впереди, так, чтобы я оказалась за его плечом. Как за стеной.
– Я куратор этого курса. – Он посмотрел на Ламию. – И я не давал разрешения на обыск. Так что либо вы прекращаете, либо я пишу рапорт. А рапорт, поданный куратором, рассматривается лично ректором. Думаю, лично вам это не нужно.
Ламия стояла, стиснув зубы. Её подружки уже отступили на шаг. Лиз с косичками смотрела на Дарэна с благоговением, как на спасителя. И, кажется, уже готова была отдать злополучные серёжки ему прямо в руки.
– Мы просто хотели найти вора, – сказала Ламия наконец.
– Вор найдётся, – ответил Дарэн. – Без обыска. А если не найдётся – это уже не ваша забота. Моя.
Женская половина судорожно выдохнула на слове «моя», а генерал повернулся ко мне. Посмотрел сверху вниз, оценивая мой вид. Рефлекторно спрятала руки за спину.
– Ларус осталась. Остальные свободны.
Я кивнула. «Спасибо» для генерала категорически не желало вылетать из горла, цеплялось за зубы и отказывалось. Горло перехватило. Я лишь кивнула Киру, маячившему у двери. Ламия смотрела на меня так, будто я только что украла у неё что-то очень важное. Может, и украла. Знать бы что именно.
– Так кому ты так перешла дорогу за эту неделю в академии, что тебя подставляют таким грязным способом?
Толпа уже давно схлынула, дверь была закрыта, а ощущения, что в комнате стало легче дышать, всё не приходило. Генералу было явно мало места в моей каморке. Но выбора не было. Кир понял меня правильно и помог, как посчитал нужным. И я была вынуждена признать, что способ выбрал самый действенный. Только вот я не зря упомянула куратора. До сегодняшнего утра у нас его, вроде как, и не было.
– Понятия не имею, зачем это вообще кому-то нужно, – это было всё, что я смогла ответить. Наблюдать за действиями генерала, стараться не думать в его присутствии о флаконе и вообще продолжать изображать вид невозмутимости было очень сложно.
– Так что ты скрываешь, Ларус? При всей твоей неожиданной скромности для дочери герцога – последнее он, естественно, подчеркнул так, что я невольно покосилась на пол, ожидая увидеть там прямую линию, – подмена с кражей не твой профиль.
– А вы точно знаете, что – мой профиль? – клянусь драконьими тропами, это вырвалось само, случайно и против моей воли. Ну надо же быть такой дурой.
– Я точно знаю, что ты что-то скрываешь. Но вот логика твоих рассуждений меня удивила. С каких пор девицы стали использовать мозг как оружие?
– А вы просто уверены в том, что мозги женщинам не полагаются, да?
По одному его вздоху можно было точно сказать, что мой год в академии закончится не просто быстро, а очень стремительно. Прямо сейчас. Едва он откроет рот. И пока его грудь вбирала воздух – то-то в комнате опять дышать стало нечем – я лихорадочно искала выход.
– Ладно! – я примирительно вскинула руки, и генерал осёкся. Мысли перескакивали, путались и отвлекали. Но даже если это грозило мне всеми карами небесными, лучше было выяснить всё сейчас. – Я покажу вам, если вы не станете орать и делать ошибочных выводов. И да, для рапорта – я вообще понятия не имею, что это такое.
Вот выдержка у генерала! Вот видно же, что еле сдерживается, чтобы опять не ответить, но молчит. И смотрит. И есть у меня подозрение, что в этот раз гром прогремит. Но генерал ограничился лишь кивком. И, выдохнув, я подошла к столу, извлекая флакон. Записку доставать не стала. Ничего нового, если судить по сказанному ранее, генерал там не обнаружит.
– Это подкинули ночью. Настойчиво и почти не скрываясь. А утром… Утром случилось вот это…
Дарэн осторожно взял флакон. Он не стал его трясти, лишь снова принюхался. Просто держал в руке, разглядывая содержимое, будто решал сложную задачу. Наконец поднял глаза. В них не было торжества. Но и ярости не было. Только усталость и какая-то тяжёлая сосредоточенность.
– Это не кровь, – тихо сказал он. – По запаху – близко, но не она. Это имитация. Очень хорошая. Но не кровь. Должно было быть что-то ещё, – Дарэн чуть наклонил голову.
Я сжала кулаки. Соврать хотелось. Хотелось сказать, что ничего не было. Но врать ему сейчас казалось бессмысленным.
– Была записка, – глухо сказала я. – Но я её сожгла. Ничего нового для себя вы бы там не прочитали.
Дарэн кивнул, будто это было именно то, что он ожидал услышать.
– Значит, не просто флакон, – произнёс он. – Значит, целая постановка. Флакон с подделкой. Записка с угрозой. Подмена серёг как отвлекающий манёвр. Это не чья-то минутная злость. Это работа. Чья-то очень аккуратная, очень продуманная работа.
Он молчал, разглядывая меня как-то уж очень внимательно, не выпуская флакон из рук.
– Так кому ты так перешла дорогу за эту неделю в академии, что тебя подставляют очень трудозатратным способом? – повторил он, но теперь в его голосе звучало не обвинение, а просьба. – Не пытайся сейчас защищаться. Просто скажи правду. Я ведь был прав. Это знаю я. Знаешь ты. Знает кто-то ещё. И почему кто-то так хочет, чтобы её узнали все?
Я посмотрела на него – на этого генерала, который стоял предо мной с флаконом в руке и ждал ответа, будто от этого ответа зависело не только моё будущее, но и что-то гораздо большее. Открыла рот, чтобы сказать «я не знаю», но вдруг поняла, что это будет ложью. Не полной, но ложью. Потому что я знала одно: кто-то в этой академии уже понял, кто я на самом деле. И этот кто-то не собирался останавливаться на флаконе и записке. Серёжки, правда, не вписывались...
– Я не знаю, кто это, – наконец тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Но я думаю, что это может быть и совпадением.
Дарэн медленно убрал флакон во внутренний карман. Сделал шаг к двери, но на секунду задержался.
– Я не верю в совпадения.
Он шагнул ближе, и я вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног.
– Кровь мало подкинуть, – продолжил Дарэн, так тихо, что даже волоски на моей шее приподнялись, чтобы его расслышать. – Её нужно выкачать. Нужно донести. Нужно спрятать так, чтобы никто не заметил. Это трудозатратно. Это грязно. Это опасно. И делают это не из-за пустяка…
И он развернулся и вышел. А я осталась стоять, чувствуя, как медленно начинает тлеть шея, вспоминать его шёпот и неожиданно мягкий взгляд, и понимать: кто-то уже сделал первый ход.