Чёрт, как нас сюда занесло? Надо было свернуть к учебным корпусам ещё на предыдущем перекрёстке, но поздно. Лесли останавливается так резко, что я едва не дёргаю её за руку.
— О боже...
Началось.
Она смотрит на здание с таким восторгом, что я буквально вижу, как в её глазах переливаются сердечки из дурацкого тренда.
— Оно ещё красивее, чем на фотографиях, — выдыхает она.
Её лицо сияет. Хотя правильнее сказать, что она сияет целиком, причём с самого утра. Лесли сегодня как бутылка газировки, которую хорошенько встряхнули, и теперь вся она рвётся наружу, чтобы выстрелить бурей эмоций. Ох, милая Лесли. Мне бы хоть половину твоей энергии, хотя боюсь, меня разорвёт на части от такого изобилия.
Я упорно делаю вид, что мне абсолютно всё равно на это белоснежное здание, его обитательниц и всю эту напускную элитарность, которой они заманивают новеньких.
Но правда в том, что мне не всё равно.
Я ненавижу это место.
Я ненавижу этот фасад, напоминающий старинное поместье. Ненавижу широкие ступени, на которых расселись девушки идеальной модельной внешности. Ненавижу высокие окна с кремовыми шторами, за которыми наверняка располагаются лучшие в мире комнаты. И я совсем не хочу там жить, мило болтать с подругами и чувствовать себя особенной.
Лесли уже тянет меня вперёд.
— Лес, подожди.
Она делает ещё несколько шагов и останавливается, не отрывая взгляда от крыльца.
Сегодня там особенно оживлённо. Судя по всему, уже к вечеру их безупречные лица будут украшать наши ленты во всех соцсетях. А то вдруг кто-нибудь забудет, какие они охуенные. Одна, в короткой белой юбке, запрокидывает голову и громко смеётся, потом повторяет снова и снова, как заезженная пластинка, и всё для того, чтобы сделать один единственный кадр. По соседству другая поправляет подруге волосы перед снимком. Всё выглядит до неприличия мило. Но это мерзкая ложь.
Лесли поправляет худи и приглаживает волосы. Этот жест не укрывается от моего внимания. Только что она беззаботно бежала за мной по кампусу, не заботясь о своём внешнем виде, а тут вдруг вспомнила, что должна соответствовать. Что ж. Вылитая мать.
— Мы вообще-то идём в главный корпус, — напоминаю я.
— Лея, пожалуйста, — Она нагло строит глазки. — Я просто хочу посмотреть.
Конечно. Просто посмотреть.
В этот момент я хочу взять её за руку и увести домой, как уводят ребёнка из парка развлечений. Перед глазами слишком явно встаёт картина, как Лесли лежит на траве и пытается колотить по земле ногами и руками, а я подхожу и тащу её волоком. Нет, нельзя. Она взрослая девочка.
Я перевожу взгляд с её лица на крыльцо.
— Ты так хочешь попасть сюда?
— Конечно, — соглашается она. — Даже не представляешь, насколько.
Представляю, Лес. Поверь, очень хорошо представляю.
В нашем детстве «Альфа Каппа Тау» было чем-то вроде культа, объединяющего две наши семьи. Наши матери в своё время не просто состояли в сестринстве, а возглавляли его. У нас дома сохранилось слишком много фотографий прайм-эры моей матери (хотя должна признать, что её прайм не заканчивался, в отличие от моего). На одной из фотографий наши мамы стоят перед этим самым домом. Молодые, красивые, с идеальными укладками и уверенными улыбками женщин, которые уже тогда точно знали, чего хотят в жизни. Всё детство мы с Лес представляли, как однажды повторим это фото. Этот образ стал настолько значимым ориентиром, что, казалось, вся наша жизнь вела нас к этому моменту.
Я должна была стоять на этих проклятых ступенях.
И где я?
Лесли снова поправляет волосы. Она чувствует себя рядом с этим роскошным зданием на своём месте. А у меня от одного вида этих колонн сводит желудок.
Забавно. Две девочки, выросшие на одних и тех же историях. Две дочери бывших руководительниц сестринства. И совершенно разное будущее. Впрочем, меня посещает предательская мысль: Лесли ещё не принята. Я смакую эту мысль, пока не начинаю испытывать отвращение к самой себе. Фу, что? Я реально только что мечтала, чтобы ей отказали? Поворачиваю голову на этот розовый сгусток позитива. Чтобы эти розовые очки разбились и её глаза небесно-голубого цвета наполнились слезами?
Конечно, нет.
Я хочу, чтобы у неё всё получилось. Чтобы она нашла друзей, участвовала в мероприятиях, ходила на вечеринки, влюблялась и прожила самые беззаботные студенческие годы, которые только можно себе представить. Но какая-то мерзкая, мелочная часть меня очень хочет, чтобы всё оказалось не так просто. Чтобы ей тоже пришлось понервничать. Подождать ответа. Почувствовать себя недостаточно хорошей. Хотя бы на секунду.
Господи, какая же ты дрянь, Лея.
Я прячу руки в карманы и отворачиваюсь от дома.
— Пойдём. Тебе туда рано. Только после отбора.
Лесли закрывает глаза и выпаливает скороговоркой:
— Я уже была в доме.
Я не верю своим ушам.
— В смысле? Когда?
— Летом. — Лесли прикусывает губу и опускает глаза. — Мама привела меня на встречу выпускниц. Что-то вроде неофициального знакомства.
Несколько секунд я молчу. Летом?! Тем самым летом, когда она рассказывала мне о каждом своём шаге, вплоть до того, что у неё выскочил прыщик на носу? Летом. Когда она однажды разбудила меня в семь утра, потому что не могла решить, какие серьги лучше подходят к платью (как будто я в этом соображаю). Но о том, что она была в эпицентре лицемерия, кишащем грязным бельём, она почему-то не рассказала. И кто из нас ещё дрянь?
— А-а, — протягиваю я. — Значит, ты уже знакома с местными достопримечательностями.
По её лицу вижу, что интонация получилась именно такой, какой я и хотела. Ядовитой.
— Ли, ну пожалуйста. Я знала, что ты расстроишься.
Расстроюсь? Какое удивительно мягкое слово. Я не расстроена. Я в самом ебучем гневе, моя милая Лесли.
— Всё равно следовало сказать.
Собственный голос звучит подозрительно спокойно, и я даже горжусь собой. Тот случай, когда моя неестественная безэмоциональность играет мне на руку.
Лесли мнётся, а потом объясняет, что ничего официального не было. Её мать просто представила дочь нескольким выпускницам и участницам. Они поговорили о поступлении, о планах Лесли, о каких-то будущих мероприятиях. Ну, конечно, мы будем притворяться дурами, которые не понимают, о чём речь. Будто не таким образом создаются знакомства, которые потом оказываются важнее дипломов, оценок и любых профессиональных достижений. Будто мы сами не выросли среди людей, перед которыми все двери распахиваются только потому, что они в своё время завели достаточно полезных знакомств. Как же, обычная встреча. Для своих.
Для своих.
Эти два слова застревают в моей голове. Перед кем-то распахиваются двери. А кого-то за эти двери вышвыривают пинком под зад.
— Ли?
Я вздрагиваю.
— Ты опять куда-то провалилась. — Лесли смотрит на меня с тревогой.
Замечательно. Теперь ещё и это. Я не помню, сколько времени молчала. Секунду? Пять? Минуту? В последнее время такие вещи происходят всё чаще. Мысли цепляются одна за другую, а окружающий мир перестаёт существовать. Лучше бы так и случилось. Выгляжу я при этом странно.
— Я здесь, — отвечаю я с неохотой.
Я решительно собираюсь закончить это вынужденное погружение в позор_две_тысячи_двадцать_пять, но тут происходит ещё одно неприятное событие. Одна из девушек поднимается со ступеней и направляется в нашу сторону.
Слоун.
Ну конечно. Кто же ещё? Безупречная укладка, светлая блузка, короткая юбка и ослепительная улыбка, унижающая любое чужое достоинство. Я невольно выпрямляю спину и начинаю судорожно разглаживать мятые складки на юбке. Какого чёрта я это делаю? Год назад мне многое пришлось пройти, чтобы получить возможность находиться с ней в одном помещении. Видимо, до конца моей никчёмной жизни её присутствие будет запускать во мне рефлекс вытягиваться по струнке и заглядывать в рот, ловя каждое слово.
Слоун приближается, мои ладони потеют, и я незаметно вытираю их, сминая ткань худи за спиной. Наши взгляды встречаются, и она узнаёт меня. Я уверена в этом. Набираю в грудь побольше воздуха, чтобы поздороваться в ответ, но уже в следующее мгновение она переключает внимание на Лесли.
— Лесли! Какая встреча!
Моя подруга восторженно пищит и бросается ей навстречу. Слоун обнимает её, целует в щёку и отстраняется, чтобы рассмотреть с ног до головы.
— Посмотри на себя! Совсем взрослая. Как прошёл первый день?
Он ещё даже не начался, господи.
Лесли тараторит что-то о кампусе и своей новой жизни, а Слоун внимательно слушает. В её глазах я вижу искреннюю нежность и теплоту, что совсем не вяжется с моим представлением о ней. Я слышу, как она приглашает заглянуть на неделе в дом и обещает познакомить с девочками.
А я стою в полушаге от них и не знаю, куда себя деть. Чувствую себя предметом интерьера. Хотя нет. Существование мебели хотя бы не игнорируют.
— Передавай маме привет, — произносит Слоун, поправляя Лесли волосы. — Надеюсь, теперь будем видеться чаще.
Я смотрю на них и пытаюсь представить себя на месте подруги. Тёплую руку Слоун на своей щеке и одобряющий взгляд, предназначенный мне одной. Я смотрю ей в глаза и понимаю, что я выиграла счастливый билет. Только Лесли воспринимает её внимание как данность.
«Это после моего провала мы оказались на разных социальных уровнях», — укоризненно замечаю я про себя.
Лесли теперь здесь ждут. А я, кажется, даже не заслуживаю обычного «привет».
Слоун наконец поворачивается ко мне, и на долю секунды её губа вздрагивает. Совсем немного — едва заметно сокращается уголок губ. И этого хватает, чтобы я тут же приоткрыла рот, готовая произнести какую-нибудь дежурную любезность. Но она отворачивается.
— До встречи, Леси!
Леси. Серьёзно?
Я провожаю её взглядом, чувствуя, как уши закладывает, а к лицу приливает кровь. Лесли стоит рядом, растерянно переводя взгляд со Слоун на меня. От её недавнего восторга не остаётся и следа.
— Лея... Она ведь тебя видела?
Вот именно, Лес. Видела, узнала и всё равно не удостоила меня даже формального кивка.
— Мне всё равно, — Я сегодня слишком много вру. Нужно помыть мне рот с мылом.
В голове неожиданно всплывают слова мамы, сказанные после прошлогоднего отказа.
«Я не могу заставить людей тебя принять, Лея. Возможно, тебе стоит задуматься, какое впечатление ты на них произвела».
И я задумалась. На целый год. И вот теперь стою перед домом, в который когда-то так отчаянно хотела попасть, рядом с лучшей подругой, которая в отличие от меня вписывается.
Мне хочется злиться на Лесли.
На Слоун.
На мать.
Но больше всего — на себя.
Потому что после всего этого унижения я всё ещё хочу одного.
Чтобы они меня приняли.