— Ли, может, всё-таки поговорим?
Слоун давно скрылась за дверью сестринства, но Лесли всё ещё не отстаёт со своими расспросами. Как будто непонятно, что сейчас последнее о чём я хочу говорить — это о своём убогом социальном положении. Да, Лесли, я не крутая. Мы подходим к главному корпусу, и это мой шанс не дать разговору дорасти до тем, после которых мне будет некомфортно находиться со своей подругой.
— У меня пара через пятнадцать минут. Ты, кажется, собиралась стать образованной женщиной? — перевожу я в шутку, и Лесли заглатывает наживку — тут же начинает болтать о расписании.
Хотела бы я тоже так легко переключаться с одной катастрофы на другую.
Нам в разные стороны: я провожаю Лесли до корпуса искусств и направляюсь к своему. Первую лекцию ведёт мистер Робинсон: бренд-менеджмент. Огромная аудитория с рядами старых деревянных парт, поднимающихся амфитеатром. На них поколения студентов соревновались в наскальной живописи. Робинсон включает проектор и приступает к объяснению темы. Он не из тех преподавателей, которые будут всеми силами завоёвывать внимание студентов. Нет, он говорит тихо, в своём темпе, сменяя слайды с таблицами и схемами, но все взгляды направлены на него. По ощущениям, ему на это абсолютно наплевать.
— Можно создать отличный продукт, — произносит Робинсон, — но без грамотного представления на рынке он останется невостребованным. И наоборот: можно превратить посредственный продукт в мечту миллионов. Всё дело в правильном позиционировании.
Я согласна с преподавателем. Более того, считаю, что с людьми работает так же. Главное — правильно себя подать, и вот уже все вокруг хотят заиметь тебя, даже если ты пустышка. И где справедливость? А разве нам её обещали?
Перед глазами почему-то возникает утренний посетитель кофейни. Чёрное пальто, идеально выглаженные брюки, холодный взгляд и — что примечательно — абсолютное отсутствие желания кому-либо понравиться. Он настолько не был заинтересован в том, чтобы привлечь внимание, что я залипла на нём и помню каждую грёбаную черту его лица. Вот уж кто точно не нуждается в позиционировании. Он может позволить себе просто молчать, и какая-нибудь идиотка всё равно принесёт ему кофе прямо к столику.
Ты. Эта идиотка — ты.
После лекции Лесли вылетает из художественного корпуса и обрушивает на меня тонну информации о каком-то перформансисте. Из бурного потока слов я с трудом вычленяю суть: какой-то художник просто стоял посередине галереи, в этом и заключался смысл его выставки.
— Представляешь? Он просто стоял посередине зала! Ни картин, ни работ, но люди платили деньги, чтобы просто на него смотреть!
— На-а-адо же, — протягиваю я.
Знала бы она, что я сегодня делала то же самое. Но я хотя бы бесплатно.
— Значит, перформансист, — добавляю я с улыбкой, и Лесли морщится, силясь понять, что меня так позабавило.
Вторую пару — поведение потребителей — ведёт мистер Браун. Он, напротив, получает удовольствие от работы и умеет заигрывать с аудиторией. Он ходит между рядами, задаёт вопросы и внезапно останавливается возле моего стола.
— Мисс Картер. Почему человек готов заплатить восемь долларов за чашку кофе, если за углом такой же стоит три?
Потому что он долбоёб?
Я вовремя прикусываю язык.
— Потому что он покупает не кофе. Он покупает статус, уют, возможность выложить стаканчик с логотипом в соцсети.
Браун довольно приподнимает брови.
— То есть цена не имеет значения?
— Имеет. Просто она складывается не только из того, что им наливают в чашку.
Он продолжает лекцию, а я вспоминаю небрежно брошенную смятую купюру утреннего посетителя и фильтр без добавок, который он унёс с таким видом, будто единственное подходящее место для этого напитка — ближайшая урна.
Что. Со мной. Такое.
Я даже не могу понять, что именно меня зацепило в этом мужчине. Он красив? Несомненно. Неприлично красив, если уж на то пошло. Но если начистоту, вокруг меня достаточно красивых мужчин, однако я не возвращаюсь к ним мыслями снова и снова.
Нет, дело определённо не во внешности.
Прокручиваю те несчастные десять минут его присутствия в моей жизни. Неужели всего десять? Мысленно восстанавливаю его образ снизу вверх, деталь за деталью.
Глаза.
И его совершенно отрешённый взгляд. Взгляд, в котором нет интереса ни к чему вне себя. А потом этот взгляд упал на меня, и в нём что-то изменилось. Мимолётный интерес, который я, возможно, вообще себе придумала. Но на какую-то долю секунды человек, казавшийся добровольным отшельником в собственной голове, вдруг выглянул наружу.
Чтобы посмотреть на меня.
Вот оно. То самое грёбаное чувство.
Чувство уникальности. Какая-то неуместная, жалкая гордость от мысли, что никто из прохожих за окном не смог привлечь его внимание так, как это сделала я. Ощущение такое, словно я неожиданно выиграла лотерею и мой главный приз — двухсекундный взгляд и фраза «Вы сегодня рано».
Размышления ведут меня глубже — и вот я уже представляю, как он стоит перед кофейней и наблюдает за мной, несущейся по тротуару и безуспешно уворачивающейся от чужих локтей. Потом поднимает руку, смотрит на циферблат и хмыкает.
«Она сегодня рано», — думает он и улыбается мысли, что скоро увидит меня поближе.
Стоп. Что?
Что за бредовые фантазии. Остановитесь, мисс Картер, ваши фантазии до хорошего не доведут. Максимум — до одной приятной детали перед сном.
Лея. Остановись.
Но я хочу испытать это снова. Хочу поймать его взгляд и увидеть, как его равнодушие на мгновение сменяется чем-то другим. Хочу понять, что именно он увидел во мне.
Тот факт, что он не назвал своё имя, усмехнулся мне в лицо и разговаривал со мной как с назойливой мухой, я упорно игнорирую.
Я ему понравилась?
Какая, к чёрту, разница? Наверняка он забыл моё лицо, как только вышел за порог, а я сижу на лекции и пытаюсь выяснить, чем заслужила две секунды его внимания.
Две. Ебучие. Потрясающие. Секунды.
Теперь это наш уровень, да, Лея? Жадно, как шавка обгрызанную кость, ловить внимание первого встречного? Вот до чего мы докатились.
Охуеть.
Я заставляю себя посмотреть на экран проектора. Браун, судя по исписанной доске, объясняет новую тему довольно давно. Замечательно. И ради кого я пропустила половину лекции?
Последнюю пару я почти не слушаю — концентрация моего внимания рассеяна, и я уверена, что не смогу больше воспринять ни одну крупицу знаний. Вместо конспекта рисую пересекающиеся линии. Штрих. Пробел. Штрих. Пробел. Что-то мне это напоминает. В какой-то момент линии приходят в движение. Они сливаются в одну сплошную полосу и проносятся между колесами автомобиля. В ушах стоит рёв мотора и старый рок-хит восьмидесятых.
Кап.
Что-то разливается по полосе некрасивым неровным пятном. Этот вид вызывает рвотный позыв, и я затыкаю рот.
Кап.
Ещё одна капля падает на лист бумаги, размывая чернильный след. Я провожу рукой по лицу и с удивлением обнаруживаю на коже ледяные капли пота.
Когда занятие заканчивается, захлопываю тетрадь с облегчением.
На парковке Лесли достаёт из сумочки ключи и нажимает на брелок. Я забираюсь на пассажирское сиденье и пристёгиваюсь, но Лесли почему-то не торопится заводить двигатель. Вместо этого она улыбается чему-то в телефоне и украдкой поглядывает на меня.
Будто я её не знаю.
— Говори уже.
— Что? — Лесли в образе невинной овечки, по её глазам я читаю: ну же, расспрашивай меня.
— То, что ты хочешь сказать, — отвечаю грубее, чем планировала, но сил на эту игру у меня нет.
По её лицу проходит тень, но она тут же вытягивает свой телефон мне в лицо, а сама расплывается в хитрой улыбке. На экране телефона — афиша в неоновых тонах надпись: «ОМЕГА ЗЭД. ПЕРВАЯ НОЧЬ СЕМЕСТРА». Я даже не задерживаюсь и отворачиваюсь.
— Пойдёшь?
— Только если ты не против.
Как я могу быть не против?!
— Я не против.
Я бы хотела, чтобы внутри меня закипала злость, но её нет. На дне меня просто выгоревшая труха. Подумаешь, после всей этой истории с Йеном, моя Лесли идёт в его бывшее логово. Но ОмегаЗед — это не только Йен, и я презираю то, что Лесли связана с братством намного больше, чем мне бы хотелось. Возможно, она связана с ним больше, чем со мной. Эта мысль наконец распаляет небольшой уголёк, и я что-то чувствую. А теперь хочу сделать всё, чтобы эта маленькая заноза пришла домой, переоделась в свою розовую пижамку и легла под пушистый плед до полуночи.
— Лес, я бывала на таких вечеринках. Тебе туда не надо, правда. — Улыбаюсь почти искренне. — Там громкая музыка, алкоголь.
Пока звучит неплохо, мы точно её отговариваем?
— Если только тебе не нужны случайные связи с сомнительными личностями на один вечер.
— Очень страшно! — Она закатывает глаза. — Мне девятнадцать! И у меня до сих пор никого не было.
— Это проблема?
— Ну у тебя такой проблемы не было.
И в чём она не права? Пусть. Пусть набивает свои шишки.
— Хорошо. Проверяй то, что пьёшь, не бери стакан из рук незнакомых. И позвони сразу, если захочешь уехать.
— Обещаю, мамочка.
Лесли обнимает меня через подлокотник и наконец заводит двигатель. Я дала ей карт-бланш на сегодняшний вечер — по крайней мере, она поняла так, раз всю дорогу домой без умолку говорит у о том, как собирается провести сегодняшний вечер. Я стараюсь не слушать.
Когда мы подъезжаем к моим воротам, Лесли высаживает меня и обещает написать. Ей ещё нужно добраться до соседнего дома и, судя по её рассказам, перемерить весь свой гардероб. Сочувствую. Должно быть, непросто выбрать тот самый оттенок розового: не слишком приторно-сладкий, не слишком вульгарный, не слишком Барби. Задача со звёздочкой. Искренне надеюсь, что завтра мне не придётся искать эту розовую катастрофу по всему дому Омеги, потому что я зареклась, что ноги моей там больше не будет.
Я машу Лесли на прощание и направляюсь к себе.
Моя социальная батарейка полностью разряжена. Чтобы ни с кем не сталкиваться, я обхожу дом и направляюсь к своей веранде. В восемнадцать, когда все съезжают от родителей, мне досталась эта привилегия — комната с отдельным входом. Напоминание о моей независимости, которое ещё больше подчёркивает обратное. Я иду по тропинке мимо ухоженного газона, которым отец гордится больше, чем мной, сада с терпко пахнущими цветами, шагаю по мосту через декоративный пруд и наконец оказываюсь на своей стороне дома.
Моя веранда могла бы занять почётное место в пинтерест, в то время, когда был тренд на нюд — деревянные полы, бежевый полукруглый диван, подвесные плетёные кресла, чайный столик и огромная полка с книгами, которые я покупаю гораздо чаще, чем успеваю читать, за что регулярно корю себя.
Раздвижная дверь скользит в сторону, и я прохожу в комнату. Сбрасываю ботинки, кидаю сумку на кресло и тянусь к зарядке на столе...
Да ладно.
На столе лежит папка. Та самая, которую я утром искала по всему дому. Поверх блокнота, на самом видном месте, как немой укор. Очень в мамином духе. Завтра наверняка меня ждёт новая лекция на тему невнимательности.
Проверяю содержимое — все проекты на месте. Конечно, почти все материалы есть в ноутбуке, но заметки и скетчи я не переносила. Дашборды, прогнозы, воронки, сложенный вдвое белый лист.
Стоп. А это что?
Я смотрю на него и чувствую, как по спине пробегает холодок. Сердце начинает биться быстрее, ладони мгновенно покрываются липким потом.
Да что со мной?
Просто лист бумаги, но при взгляде на него волной накатывает дурацкое предчувствие. Я делаю шумный выдох. Что за идиотская реакция? Решаюсь поднять лист, пальцами ощущаю шершавую бумагу. Разворачиваю.
Слова, как иглы, впиваются в грудь.
Весь мир вокруг сжимается. Пытаюсь сделать вдох, но воздух не проходит, как будто горло сдавливают тисками.
Руки так сильно дрожат, что слова двигаются и плывут перед глазами.
Что за хуйня?
Комната расплывается. Ноги подкашиваются. Я хватаюсь за край стола, но пальцы соскальзывают. Письмо выскальзывает из руки.
Успеваю заметить, как белый лист падает на тёмный пол.
А потом всё исчезает.
«Здравствуй, Лея. Ты читаешь это письмо лишь потому, что пока мы не можем встретиться лицом к лицу. Но это вопрос времени. Мне известен твой маленький секрет. А тайна, которую знают двое, уже перестаёт быть тайной. Ты хорошо справляешься со своей ролью. Никто и не подумает, кто за этим скрывается. Но мы оба знаем, что ты убийца».