В тот вечер мир казался мне размытым, словно написанным акварелью по мокрому. Краски текли, границы стирались, и единственной точкой опоры во всей этой вязкой, гудящей реальности оставался холодный край бокала в моей руке.
Я стоял, облокотившись о полированную стойку бара, и позволял выдержанному виски медленно творить свое дело — растекаться по небу горьковатым янтарем, оставляя после себя древесное послевкусие и обжигающее тепло в груди. Позади меня, в полумраке зала, пульсировала музыка — глухой ритм, под который тела сплетались в танце, теряя свои очертания. Запахи висели в воздухе густой, почти осязаемой пеленой: терпкий аромат старого дерева, из которого была сделана стойка, пряные нотки парфюма проходящих мимо женщин, кисловатый запах пролитого пива — все смешалось в единый коктейль ночи.
Я любил это состояние. Состояние наблюдателя. Когда ты внутри толпы, но не с ней. Когда ты видишь все, оставаясь невидимым.
Именно в этот момент к барной стойке приблизилась она.
Высокая. Стройная. Её волосы, цвета спелой пшеницы, тяжелой волной спадали на загорелые плечи. На ней было лёгкое платье, созданное для притягивания взглядов. Она провела пальцем по краю стойки, словно проверяя её на чистоту, и подняла глаза на полки с бутылками, застыв в секундном раздумье. Её пухлая нижняя губа была слегка прикушена — жест, отточенный до автоматизма, жест девушки, привыкшей, что за ней наблюдают.
— «Космополитен», пожалуйста, — сказала она бармену.
Она грациозно уселась на соседний стул и бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд из-под накрашенных ресниц.
Классика.
Именно такой типаж всегда был мне понятен, и скучен одновременно. Привлекательная, уверенная в своей неотразимости, говорящая на языке ночных клубов без малейшего акцента. Идеальная цель для короткой игры.
Мысль созрела мгновенно, как вспышка:
Я позволил себе томную, чуть уставшую улыбку. Медленно, не делая резких движений, я наклонился к ней, сокращая расстояние между нами до интимного полуметра, и произнес на чистом, отточенном немецком:
— Frau, tanzen Sie mit mir? (нем. Девушка, потанцуете со мной?)
Мой голос прозвучал низко, бархатисто и настойчиво. Акцент, интонация, тембр — все было выверено до миллиметра.
Она растерянно моргнула и прикрыв ладонью те самые пухлые губки, звонко хихикнула.
— Ой, простите! Я не говорю по-английски! — выпалила она, и в ее смешке было столько нарочитого кокетства, столько желания показаться милой и беспомощной, что у меня на мгновение свело скулы от разочарования.
— «Боже, какая же… предсказуемая», — равнодушно мелькнуло в голове.
— Это был не английский, — раздался голос.
Спокойный. Ровный. Почти сухой.
Он прозвучал откуда-то из-за спины блондинки, и я не сразу понял, откуда именно.
Блондинка обернулась с наигранным удивлением, ожидая, видимо, увидеть какого-нибудь зануду. И только тогда я увидел её.
Девушка сидела в тени, которую отбрасывала высокая барная стойка. Она практически сливалась с бархатной, тёмно-бордовой обивкой высокого стула, и я, привыкший сканировать взглядом всё вокруг, каким-то невероятным образом пропустил её появление.
— Что? — переспросила блондинка, нахмурив идеально выщипанные брови.
— Он говорил по-немецки. И приглашал тебя на танец, — пояснила незнакомка, не повышая голоса.
Её слова были точными. Ни капли снисходительности, ни насмешки— просто констатация факта.
Я перевел на неё взгляд. И мир вокруг попросту растворился. Испарился, как утренний туман под лучами солнца.
На девушке было строгое чёрное платье. Никакого декольте, никакого разреза— оно закрывало колени, сидело идеально. Туфли на невысоком, практичном каблуке. Никаких кричащих украшений. Внешность…милая. Даже не так— тихая. Та, что теряется в толпе, в полумраке бара, на фоне ярких однодневок. Та, на которой не задерживаешь взгляд. Пока она не заговорит.
— Sprichst du Deutsch? (нем. Ты говоришь по-немецки?) — спросил я, и голос мой, к собственному изумлению, утратил привычную бархатную снисходительностью
В нём появилось что-то другое. Искренний, острый интерес.
Она медленно подняла на меня глаза.
Зеленые. Цвета весенней листвы, только-только распустившейся после дождя. С темными зрачками, в которых, казалось, можно было утонуть без остатка. В них не было ни кокетства, ни игры, ни желания понравиться. Только глубина. И тихое, спокойное любопытство.
— Ein wenig, — ответила она.
«Немного».
Это слово прозвучало как тихое признание в чём-то сокровенном. И что-то во мне дрогнуло. Что-то, о существовании чего я давно забыл.
Я переехал из Германии шесть лет назад. Родная речь стала для меня лишь инструментом — изящным ключиком. Я говорил на немецком, чтобы соблазнять, чтобы казаться загадочным, выделяться. А теперь он звучал из её уст — не как инструмент, а как часть её самой. Часть её тихой, скрытой от посторонних глаз вселенной.
— Ну что ж, расскажи о себе! Как тебя зовут? — блондинка, почувствовав, куда сместился фокус моего внимания, попыталась вернуть его обратно самым примитивным способом. Она положила свою прохладную ладонь на мою руку.
Её прикосновение стало вдруг назойливым. Чужим. Липким.
Было уже поздно. Я уже смотрел только в эти зеленные глаза. И в мыслях, помимо моей воли, пронеслось нечто большее, чем банальная фантазия на ночь.
— Извините, что вмешалась, — сказала незнакомка, переводя свой спокойный взгляд с блондинки на меня, а затем снова куда-то в сторону. — Это, очевидно, не моё дело. Entschuldigung. (нем. Извините)
Она произнесла извинение на немецком, и это прозвучало как интимный секрет, как шёпот, брошенный мне через голову первой красавицы.
Она легко, почти беззвучно соскользнула со стула и, мягко обойдя нас, словно мы были всего лишь частью интерьера, направилась к дальнему столику в углу. Там сидели несколько человек — таких же, на первый взгляд, «незаметных».
Я не мог оторвать от нее взгляд.
— Ну что. Насчет танца? — блондинка дёрнула меня за рукав,
возвращая в реальность.
— Что?
— Танец. Ты же приглашал.
— Забудь, — отрезал я, даже не глядя на неё.
Подхватив свой бокал с остатками виски, я решительно двинулся следом за чёрным платьем.
— Козел! — донеслось мне вслед, но этот звук был пустым и не имел ровно никакого значения. Он растворился в общем гуле, не оставив следа.
За столиком, куда она присела, все замолчали, когда я приблизился. Парни настороженно подняли глаза, девушки с любопытством уставились на незваного гостя.
— Привет, ребят. Извините за вторжение. Можно к вам? — я постарался придать лицу выражение легкой, дружелюбной усталости от одиночества. — Я тут из Германии недавно переехал, знакомых почти нет. Соскучился по простой, живой компании.
Ложь лилась гладко и привычно. Маркус, мой лучший друг, с которым мы пришли в этот бар и который уже через полчаса покинул его в компании двух восторженных спутниц, непременно бы мной гордился.
— Да, конечно, присаживайся — отозвалась миловидная девушка с добрыми, карими глазами. — Меня Лена зовут. Это Денис и Артём.
Парни синхронно кивнули, и я машинально отметил про себя, как взгляд одного из них — Дениса, судя по всему, — на долю секунды задержался на зеленоглазой незнакомке. Ревнивый? Нужно запомнить.
— Очень приятно, Мориц. — назвал я своё имя. — А это?..
— Это Анаит и Кристина.
— Можно просто Крис, — представилась вторая девушка, чуть прищурившись и оценивающе меня оглядев.
Анаит.
Имя обволокло её ещё большей таинственностью.
Она смотрела куда-то мимо меня, но я видел, как напряглась её шея, как пальцы, лежащие на коленях, слегка сжали край мягкой обивки дивана. Она чувствовала мой взгляд.
— Как давно переехал? — спросила Лена, завязывая светскую беседу.
— Шесть лет.
— И до сих пор ни с кем не сошёлся? — в голосе Крис прозвучала игривая, чуть насмешливая нотка.
— Были… мимолетные знакомства. — я позволил себе легкую, чуть виноватую улыбку. — Но все они казались какими-то… пустыми.
В этот раз это была не совсем ложь. Взгляд мой невольно, словно магнитная стрелка, указывающая на север, снова вернулся к Анаит.
— Ну, мы попробуем тебя развеселить, — Лена, кажется, действительно хотела подружиться.
— Что пьешь? — поинтересовался Артём, кивая на мой бокал.
— Виски. Но, честно говоря, здесь он ужасен, так что это только первый и последний.
— Да, с виски здесь беда, — согласился он. — Советую попробовать пиво. Тут оно отличное, своя пивоварня неподалёку.
— Буду иметь в виду, — улыбнулся я уголками губ.
Мы еще долго говорили на разные темы. Я отвечал автоматически, поддерживая беседу, но всё моё существо было сосредоточено на одном — на Анаит. Она умело избегала моего прямого взгляда, но всякий раз, когда наши глаза всё-таки случайно встречались, по её щекам расплывалось предательское пятно румянца. Это было до одурения очаровательно.
Артем пригласил Лену потанцевать, и они ушли, оживленно переговариваясь. Кристина отправилась к бару за новой порцией коктейлей. За столиком остались только я, Анаит и Денис. Я заметил, что за весь вечер эти двое не обменялись ни словом. Тишина повисла между ними, густая напряженная. Их молчание было красноречивее любых криков.
— Денис, а где твоя девушка? — вернувшись, Крис всадила в эту тишину невинный, но острый вопрос.
Денис резко глянул на Анаит и тут же отдёрнул взгляд.
— Дома осталась, — буркнул он, впиваясь взглядом в стол.
Интрига становилась всё интереснее и запутаннее. Бывшая? Неразделенная любовь? Я решил осторожно вступить в игру.
— Крис, а у тебя есть парень?
— Нет. И не ищу, — она одарила меня ослепительной улыбкой. — Мне и одной отлично. Так что, красавчик, извини.
Я поднял руки на уровень груди, ладонями к ней, в универсальном жесте «сдаюсь». Уголок рта дрогнул в ответной улыбке. Затем, будто невзначай, повернулся к Анаит.
— А у тебя, Анаит?
Она вздрогнула. Будто от неожиданного прикосновения.
— Нет, — тихо, едва слышно сказала она.
Я краем глаза видел, как побелели костяшки пальцев Дениса, вцепившихся в собственное колено.
О, да. Здесь явно остались невыясненные счета.
— А где ты так хорошо выучила немецкий? — спросил я, меняя тактику.
Она подняла на меня глаза. В них мелькнуло удивление.
— Я…не учила специально. — она говорила чуть неуверенно, словно боялась, что ее сочтут выскочкой. — Просто много читаю. И смотрю фильмы в оригинале, без перевода. Чтобы слышать настоящую речь, интонации.
В ее глазах вспыхнула искорка — живая, настоящая. Искорка увлеченности.
— Это впечатляет. — я говорил чистую правду. — А что читаешь?
— В основном антиутопии. — она снова покраснела, но на этот раз в её голосе появилась твёрдость. — И иногда романы. Классику.
Я понял, что нащупал ту самую, живую струну. Её мир был миром книг, и она, кажется, давно уже никого в этот мир не пускала.
— Знаешь, я тоже обожаю антиутопии, — я сделал паузу, глядя прямо в её зеленые глаза. — Особенно тот момент, когда рушится весь привычный, устоявшийся мир. И остаются только двое среди всеобщего хаоса. Один мужчина и одна женщина. Вынужденные полагаться только друг на друга…
Я чуть заметно подмигнул ей.
И — о чудо! —её губы дрогнули в первой за весь вечер настоящей, искренней улыбке. Она была похожа на редкий, хрупкий цветок, распустившийся в непроглядной темноте.
— Так, ну что мы тут, книжный клуб открыли? — резко, почти грубо оборвал Денис, врываясь в наш разговор. — Давайте лучше выпьем!
Он поднял свой стакан. Его тост подхватили вернувшиеся танцоры. Магия момента рассыпалась на тысячи осколков. Но семечко было брошено.
Ещё час прошёл в общих, ничего не значащих разговорах, пока внезапный звонок телефона не выдернул меня из-за стола.
Вернувшись за столик, я сразу же заметил пустое место.
Пустота там, где только что сидела Анаит.
— А где Анаит? — не смог сдержать я вопроса, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ей пора домой, — ответила Лена, сочувственно глядя на меня. — Она просила извиниться, что не успела попрощаться лично. Её такси уже подъезжало.
Адреналин тугим, горячим комом ударил в виски. Я, не думая ни
секунды, схватил куртку, брошенную на спинку стула, и рванул к выходу, на ходу бросая растерянным ребятам:
— Спасибо за компанию! Увидимся!
Ночной воздух ударил в лицо ледяной, обжигающей свежестью. Он был так непохож на спертую, прокуренную атмосферу бара, что на мгновение закружилась голова. Тротуар перед входом был пуст. Лишь одинокий фонарь отбрасывал жёлтое пятно на мокрый после недавнего дождя асфальт.
Чёрт. Всего пара минут…
Я уже собирался развернуться и пойти обратно, проклиная свою медлительность, когда боковым зрением заметил знакомый силуэт в стороне от входа, у края тротуара.
Анаит стояла, кутаясь в лёгкое, явно не по погоде, пальто, и в отчаянии тыкала пальцем в экран замершего телефона. Она то подносила его к уху, то смотрела на экран, то снова набирала что-то. Вся её поза выражала беспомощность и холод.
— Сбегаешь? — произнес я, бесшумно подходя ближе.
Она вздрогнула всем телом и резко обернулась. Её глаза в свете фонаря казались огромными, темными и растерянными.
— Ой! — выдохнула она, прижав руку к груди. — Ты меня напугал… Извини, что не попрощалась, правда. Моё такси уже подъезжало, но водитель вдруг отменил заказ, а новый вызвать не получается. Что-то с интернетом…
— Я тебя подвезу, — предложил я просто, без тении кокетства.
Она посмотрела на меня с сомнением.
— Но ты ведь пил виски…
— Полбокала за три часа. — я усмехнулся. — Это выветрилось ещё до того, как ты произнесла «Ein wenig».
В её глазах всё ещё читалось недоверие.
— Или я могу вызвать тебе новое такси со своего телефона, — добавил я мягко. — Но уже поздняя ночь, я буду волноваться, отпустив тебя одну.
— Ты точно в порядке? — спросила она, и в её голосе послышалась
лёгкая насмешка.
Чтобы доказать свою трезвость, я театрально вытянулся в полный рост, сделал шаг в сторону, ставя ногу с преувеличенной точностью, будто шёл по узкой балке между небоскрёбами. Затем второй шаг, третий…
— Пьяный так не сможет.
Она рассмеялась. Звонко, искренне, запрокинув голову, и этот смех был лучше любой музыки, что играла в баре.
— Ладно, ладно, я поняла, ты трезв! — сквозь смех проговорила она. — Далеко твоя машина? Я уже превращаюсь в сосульку.
— За углом. Бежим!
Мы сорвались с места, и через минуту, обогнув здание, я остановился возле своего «монстра».
Бордово-красный Dodge Challenger стоял у тротуара, хищно припав к земле. Машина стояла, как хищник в засаде, и её цвет казался цветом мышечного напряжения перед решающим прыжком. Этот красный был цветом лавы — тёмный, матовый, он тлел изнутри, предупреждая об опасности.
Анаит замерла как вкопанная.
Её взгляд, скользнув по кузову, изменился кардинально. Растерянность и смущение улетучились в одно мгновение, уступив место чистому, неподдельному восторгу.
— Это…Это твоя машина? —прошептала она.
— Ага. Нравится?
— Нравится? — она медленно обвела взглядом автомобиль, и в её глазах зажглись те самые огоньки, которые я заметил при разговоре о книгах. — Это же Challenger. Дизайн напрямую отсылает к классической модели 1970-х годов. — она говорила так быстро, взахлёб, словно боясь, что её остановят. — Сколько сил? Неужели все пятьсот?
— Семьсот семнадцать, — не без тени гордости произнес я, наблюдая за её реакцией.
Она ахнула. Прикрыла рот ладонью, не в силах сдержать эмоций.
— О Боже… Это не просто автомобиль. Это заявление. — она сделала шаг ближе, но не прикасаясь, будто перед хрупким произведением искусства в музее. — Ну ты только посмотри на эти линии…— её палец описал в воздухе изгиб крыла.
Я наблюдал за ней, завороженный. Её преображение было полным и абсолютным. Застенчивая, краснеющая от каждого взгляда незнакомка исчезла. На её месте стояла девушка, чьи глаза горели неподдельной страстью.
— Так, — медленно произнес я, открывая перед ней тяжелую пассажирскую дверь. — Я выяснил, что ты свободно говоришь на языке книг и языке железа. Что же мне еще предстоит узнать о тебе, Анаит?
Снова лёгкий румянец тронул её щёки, но теперь в её улыбке была уже не только робость, но и что-то ещё. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия.
Я закрыл за ней дверь, обошёл машину, опустился на водительское сиденье, утонув в мягком коже кресла.
— Итак, — повернул я ключ зажигания.
Двигатель отозвался глухим, мощным урчанием, от которого затрепетал весь кузов, каждая его деталь. Этот звук заполнил салон, вибрацией отдался в пятках, в позвоночнике, в самом сердце.
— Куда едем?
Анаит быстро вбила свой адрес в навигатор. Я мельком глянул на карту — она жила чуть ли не в другом конце города. И друзья, зная это, готовы были отпустить её одну, в ночь, на такси, которое вечно подводит? Странные у неё друзья.
Тихий вечер за окном постепенно гасил последние краски уходящего дня, зажигая в тёмном небе первые, ещё нерешительные звезды. Салон наполнялся мягким сумраком, в котором светящиеся циферблаты приборной панели казались маленькими созвездиями.
Машина плыла по ночным улицам неспешно, словно огромный кит, нехотя приближающийся к берегу. Я управлял ею одной рукой, легко покоряя массивный руль, другой опёршись на подлокотник.
Мне не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.
Воздух в салоне был насыщен странной, пьянящей смесью: тонкий, едва уловимый аромат её духов, терпкий запах моего одеколона и неуловимая нотка дорогой кожи. Этот коктейль пьянил сильнее любого виски.
Я украдкой бросал на неё взгляды. Она сидела, полуразвернувшись ко мне, прислонившись головой к подголовнику, и задумчиво наблюдала, как за окном проплывает ночной город. Уличные фонари, как метроном ночи, отсчитывали секунды нашего путешествия: оранжевый свет на мгновение заливал салон, выхватывая из темноты мягкую линию её щеки, блеск глаз, изгиб губ, — а потом она снова погружалась в тень, превращаясь в загадочный, манящий силуэт. В эти короткие вспышки света она могла видеть и мой профиль: сосредоточенный взгляд, устремлённый вперёд, и странно расслабленные, почти улыбающиеся губы.
— Не холодно? — мой голос прозвучал тихо, низко, идеально вписываясь в общую мелодию вечера.
— Нет. — она ответила, и в её голосе я уловил то же умиротворяющее спокойствие, что царило и во мне. — Все идеально.
Мы ехали в комфортной тишине. Машина плавно покачивалась на поворотах, и мир за тонированным стеклом превратился в абстрактную акварель из размытых огней — всего лишь декорацию для нашего маленького путешествия.
Когда я наконец заглушил мотор у её подъезда, наступила внезапная, почти оглушительная тишина. Она была плотной, осязаемой, и заполнила собой всё пространство салона, оставив в нём только нас двоих и наше дыхание.
Я медленно повернулся к ней, перекинув руку через спинку её кресла.
— Ну, вот мы и приехали, — произнёс я, и мои слова прозвучали нелепо банально.
— Да…— она чуть слышно вздохнула. — Слишком быстро.
Мы сидели так ещё несколько минут, не говоря ни слова. Я слышал её тихое, ровное дыхание и биение собственного сердца где-то в висках. Каждая секунда этого молчания была драгоценной и мучительной одновременно. Последний глоток воздуха перед нырянием в холодную реальность.
Наконец, она двинулась. Звук расстёгивающегося ремня безопасности прозвучал как приговор.
— Спасибо тебе… за то, что подвёз, — сказала она, уже приоткрывая дверь.
Ночной воздух ворвался в салон, смешавшись с нашим общим, ставшим таким родным теплом. Она вышла унося с собой не только лёгкий шлейф своих духов, но и само ощущение этого вечера.
— Анаит, постой, — окликнул я её, выскакивая из машины.
Она обернулась на полпути к тёмному проёму подъезда.
— Да?
Я сделал шаг вперёд, внезапно ощущая, как привычная уверенность, та самая, что была моим щитом и моим оружием столько лет, даёт трещину.
— Кхм… Я…Мы…— слова цеплялись друг за друга. — Может, мы могли бы встретиться ещё? Оставишь мне свой номер телефона?
Она смотрела на меня снизу вверх, и в её зеленых глазах не было ни тени игры, ни намёка на кокетство.
— Прости, — сказала она мягко, но так чётко и ясно, что между нами, будто мгновенно опустилась прозрачная, но абсолютная непреодолимая стеклянная стена. — Ты очень милый, но я не даю свой номер незнакомым людям.
Слово «прости» повисло в морозном воздухе тяжелым грузом.
Вся внутренняя пружина, все надежды, что тихо распускались во мне за этот час, разом с треском сломались. Я почувствовал, как по щекам разливается обжигающий жар — жар не злости, а оглушительного, почти детского стыда и разочарования. Она провела границу. Вежливую, но абсолютно непреодолимую.
И мне ничего не оставалось, как отступить.
— Конечно, — выдавил я, пытаясь вложить в голос лёгкость, которой не было и в помине. — Я понимаю. Не вопрос.
Внутри была только звенящая пустота.
Она виновато улыбнулась, кивнула на прощание и скрылась в тёмном проёме подъезда. Тяжёлая дверь с металлическим лязгом захлопнулась за ней.
А я стоял как вкопанный, глядя на эту дверь.
«Черт. Что это было? Почему я спасовал, как мальчишка?»
Внутри бушевало дикое недоумение. Обычно двадцать минут, пара удачных фраз, уверенный взгляд — и всё решено. Номер в кармане, встреча назначена. А здесь…
Здесь я столкнулся не с игрой, не с кокетством, не с торгом. Я столкнулся с принципом. С чем-то настоящим, что не поддавалось моим отточенным приёмам. И это сбило меня с толку.
С грохотом захлопнув дверь, я плюхнулся на водительское кресло и
замер. Бессмысленно постучал пальцами по рулю, отбивая ритм. Запах её духов всё еще витал в салоне, и теперь казался мне насмешкой. Изощренным издевательством.
Я завел двигатель, но не тронулся с места. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна фраза: «Не даю номер незнакомым людям».
Почему? Что за этим стоит? Осторожность? Принцип? Или… Денис?
И вдруг — щелчок.
Озарение, настолько простое и очевидное, что я чуть не стукнул себя ладонью по лбу.
Её друзья. Лена и Кристина. Они наверняка, всё ещё в баре. И у них, конечно же, есть её контакты.
Мысль зажглась в мозгу, как спасательный маяк во время шторма. Мне не нужен номер. Достаточно имени в соцсетях.
Нужно лишь вернуться и мягко, по-дружески, выпросить у них эту крупицу информации. Они не смогут отказать.
Я резко переключил передачу и до упора вдавил педаль газа в пол. Шины с противным, визгливым воем пробуксовали на асфальте, оставив на нём две длинные чёрные полосы — следы моего отчаяния, — прежде чем машина, взревев, рванулась с места.
Теперь у меня был план. Цель.
Бар заметно опустел. Музыка стала тише, народу меньше. У нашего столика, в кольце пустых бокалов сидел Денис. Он мрачно ковырял трубочкой остатки льда на дне своего стакана.
Увидев меня, он лишь едва заметно вскинул бровь — то ли удивлённо, то ли насмешливо.
— Хей, Ден, — я тяжело опустился в кресло напротив, пытаясь скрыть сбившееся от быстрой ходьбы дыхание. — Лена и Кристина ещё не ушли?
— Ушли, — буркнул он, не отрывая взгляда от стакана. — Практически сразу после Анаит. А что?
В его голосе мне послышалось что-то вроде злорадного удовлетворения. Он знал. Он точно знал, зачем я вернулся.
— Чёрт, — вырвалось у меня с искренним, неподдельным разочарованием. —Думал, они смогут мне помочь. Мне… нужен контакт Анаит.
Он помолчал. Секунду. Две. Потом, не глядя на меня, неожиданно сказал: — Я знаю её соцсеть.
Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.
— Правда? — я старался, чтобы голос звучал ровно. — Будь другом, скинь!
Он помедлил. Я видел внутреннюю борьбу на его лице. Он проболтался, и теперь явно жалел об этом.
— М-м-м… Я не подписан на неё, — начал он отступать, судорожно тыкая пальцем в экран своего телефона. — Не уверен, что смогу быстро найти. Там, знаешь, миллион страниц с таким именем…
Это была наглая, неуклюжая ложь, и мы оба это прекрасно понимали.
— Попытайся, — настаивал я мягко, но настойчиво, стараясь, чтобы в голосе звучала не мольба, а товарищеская просьба. — Может, через общих друзей найдёшь? Через Лену?
Денис тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что делает мне одолжение ценной невероятных усилий. Он что-то покрутил в телефоне, полистал, сделал вид, что ищет. Наконец, процедил сквозь зубы:
— Ладно…Кажется, нашел.
Он продиктовал никнейм.
— ANAITreineSEELE.
«Анаит.Чистая душа.»
Немецкий язык. Снова. Ирония судьбы била точно в цель, не промахиваясь.
— Спасибо, дружище! Очень выручил! — я уже не слушал его невнятное бормотание в ответ, лихорадочно вбивая никнейм в поисковую строку своего телефона.
После мучительно долгой загрузки, на экране наконец появился заветный профиль. Аватарка была размыта, но я уже знал, что это она. Сердце на секунду замерло, а потом рванулось вскачь. Я нажал на аватарку. Экран мигнул, и я увидел её.
Фотография была сделана, судя по всему, прошлым летом. Она стояла где-то на природе, на фоне бескрайнего поля, залитая золотым, тёплым светом заката. И смеялась. По-настоящему смеялась, запрокинув голову и прищурившись от солнца. Несколько крошечных веснушек, которых я раньше не разглядел в полутьме, рассыпались по переносице, делая её образ до боли живым. Улыбка была беззаботной, открытой, обещающей тысячи историй, которые я отчаянно хотел услышать.
Я нашёл не просто аккаунт в социальной сети. Я нашёл доказательство. То странное, необъяснимое, тихое чувство, возникшее в машине, было не миражом, не игрой воображения.
Оно было здесь. Запечатлённое в цифровой памяти. Реальное.
И я понял: просто смотреть уже было недостаточно. Это уже не могло меня насытить. Не глядя на Дениса, пробормотав что-то невнятное вроде «ещё раз спасибо», я выскочил из бара. Мне нужно было домой. К большому экрану.
К тишине. К ней.
Дома я скинул куртку и кроссовки в прихожей, даже не включая свет. На автомате поставил чайник, открыл ноутбук и, устроившись в темноте, освещённой лишь холодным, мерцающим сиянием экрана, снова погрузился в её мир.
Я листал медленно, внимательно, словно изучал древнюю карту сокровищ, где каждое пятнышко могло оказаться ключом к тайнику.
Вот она с дипломом — красный, конечно же, какой ещё? — на фоне строгого университетского фасада. Серьёзная, сосредоточенная, но глаза сияют гордостью. Вот с родителями у новогодней ёлки — уютная, домашняя, счастливая. Вот с Леной и Кристиной на пикнике — смеющаяся, с набитым бутербродом ртом, без тени позёрства.
Потом мои пальцы замерли над тачпадом.
Следующая фотография обожгла.
Анаит и Денис. Они целовались.
Это была целая цепочка из нескольких кадров, выложенная два года назад: они обнимались, смеялись, он кружил её на фоне летнего парка, она смотрела на него снизу вверх с обожанием...
Боль, острая и совершенно иррациональная, кольнула под рёбра. Я быстро пролистал дальше, не желая вглядываться в детали этого чужого, оставшегося в прошлом счастья. Ревновать к прошлому? Глупо. Но боль никуда не уходила.
И вдруг я замер.
Следующая фотография. И от неё по всему телу побежали мурашки, а дыхание перехватило. Это было старое фото, сделанное, судя по всему, на каком-то торжественном вечере. Она была в платье.
Длинном. Красном.
Но не в кричаще-алом, не в пошло-ярком, а в глубоком, бархатистом, насыщенном цвете старого бургундского вина. Ткань, тяжёлая и благородная, струилась по её фигуре мягкими складками. Оно делало её загадочной, царственной, словно сошедшей со старинного портрета.
Но главным было даже не платье. Главным было её лицо.
Губы. Алые, чётко очерченные, дерзкие. Густая, матовая помада придавала её улыбке невероятную, гипнотическую силу и уверенность, которых я не видел в ней сегодня. Эта улыбка не просто жила на губах — она светилась в глазах. Невероятно глубоких, ярких, живых на этом фото.
Она была ослепительна.
И в этот момент, в тишине моей одинокой квартиры, озарённой лишь мерцанием холодного экрана, я окончательно сдался. И понимал, что это уже не просто симпатия, не мимолётное увлечение, не охота. Это было то самое чувство, о котором пишут в книгах, но в которое никогда не веришь, пока оно не накроет тебя с головой. Чувство, от которого перехватывает дыхание и сжимается сердце.
Я влюбился. Безоговорочно, безнадёжно и, кажется, навсегда.
И в тишине ночи, в холодном сиянии экрана, эта девушка в красном платье с красной помадой на губах владела мной безраздельно.
Я пропал. Забылся, растворился в этом вихре эмоций и, унесённый им, машинально потянулся к сенсорной панели ноутбука, чтобы приблизить изображение, лучше рассмотреть эти губы, этот взгляд, эти веснушки...
Палец скользнул по гладкой поверхности, коснулся в неудачном месте.
На фотографии вспыхнуло и заалело маленькое, роковое, неумолимое сердечко.
ЛАЙК.
Время остановилось. Растянулось в бесконечную, тягучую секунду.
— Чёрт. — выдохнул я в полной, гробовой тишине, отшатнувшись от экрана, будто он мог ударить током. — Нет. Нет, нет, нет...
Я зашипел сквозь зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Я случайно поставил лайк. На фотографии двухлетней давности. Посреди ночи. После нашего странного, полного неловкости вечера и её чёткого, недвусмысленного отказа.
Теперь она это увидит. Каким жалким дураком я теперь буду в её глазах?
Паника душила. Я уже потянулся, чтобы отменить лайк, стереть это проклятое свидетельство моей слабости...
И замер.
Сквозь противный стыд пробивалась другая, упрямая и дерзкая мысль. Сделанного не воротишь. Лайк уже там. И она, если зайдёт в уведомления, его увидит. Теперь игра шла по новым, непредсказуемым правилам.
И, как ни парадоксально, в этом обжигающем чувстве провала зарождалось что-то другое. Что-то похожее на азарт. На вызов.
Ход был сделан. Фигура передвинута.
Теперь очередь за ней. Я не стал отменять лайк.