Моё утро начинается не с кофе и не с просмотра новостей. Оно начинается с лязга. С жаркого, пропитанного запахом пота и металла воздуха спортзала, который за три года стал для меня вторым домом. Утреннее солнце падало сквозь высокие окна, выхватывая из полумрака блестящие грифы штанг и сосредоточенные лица первых посетителей.
Я стоял у стойки с гантелями, с тоской разглядывая своё отражение в длинном зеркале во всю стену. Рядом, на горизонтальной скамье для жима, Маркус с довольным выражением лица выжимал внушительный вес. Его лицо покраснело от усилия, вены вздулись на шее, но в глазах горел тот особенный огонь, который бывает только у людей, по-настоящему любящих своё дело.
— В руках сегодня будто не мышцы, а мешки с песком, — с одышкой выдохнул я, опуская гантели с глухим, тяжёлым стуком на резиновое покрытие пола.
Маркус, закончив подход, рывком сел на скамье, отдышался несколько секунд и повернулся ко мне. На его лице сияла самодовольная улыбка.
— А у меня, брат, легко как пёрышко. Жму сегодня чуть ли не свой рекорд. — Он хлопнул себя по груди. — Чувствуешь разницу? Правильный настрой и никаких баб в голове.
Я мрачно покачал головой, подошёл к турнику, подпрыгнул и повис. Попытался подтянуться — раз, другой, третий. Силы уходили стремительно, будто сквозь дырявый мешок. Мышцы горели, но не тем приятным, рабочим огнём, а каким-то вялым, бессильным пламенем.
— Вчера был какой-то странный вечер, — признался я, спрыгнув и вытирая лицо полотенцем. — Две крайности. Ты свалил с теми двумя красотками, как в голливудском фильме, прям классика: рука на плече, шёпот на ухо, и нет вас. А я...
Маркус подошёл и по-дружески хлопнул меня по потному плечу.
— А ты, я слышал от наших, играл в романтичного таксиста. Ну и как твоя прекрасная незнакомка? Рассказывай, может, у тебя хоть что-то интересное произошло.
— Да, — я вздохнул, присаживаясь на край скамьи. — Немного говорили. Смеялись. У неё смех как колокольчик, ты представляешь? Колокольчик. Серебряный, чистый, негромкий. Ты слышишь его и сразу понимаешь — он настоящий. Не для галочки, не потому что надо поддержать разговор, а потому что ей правда смешно и хорошо. И я чувствовал... — я запнулся, подбирая слова, потому что те, что приходили на ум, казались слишком пафосными, слишком откровенными даже для лучшего друга. — Не знаю, будто бабочки в животе. Как в шестнадцать лет, честное слово.
Маркус присвистнул, удивлённо вскинув брови.
— Ох ты ж... — протянул он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Бабочки. Это серьёзно, Мориц.
— Довёз её до дома, — я говорил и снова переживал тот момент, каждую секунду, каждую деталь. — Сердце колотится как у десятиклассника перед выпускным балом. Она вышла из машины, улыбнулась так... светло, но с какой-то грустинкой. Я спросил номер телефона, а она мне: «Прости, ты милый, но номер я не даю незнакомым людям. Это правило».
Я с силой, с какой-то злой пнул ногой лежащий на полу блин. Тот со звоном покатился по резиновому покрытию.
— «Очень милый». Слышишь? Это же код. Код «никогда тебя больше не увижу» и «давай, до свидания, хорошего тебе вечера».
— Ну, зато честно, — философски заметил Маркус, пожимая плечами. — Никаких игр, никаких «может быть», никаких томных взглядов с намёками. Чёткий и ясный сигнал. Мои вчерашние, — он многозначительно подмигнул, явно гордясь собой, — были для веселья, а не для разговоров по душам. Шумные, весёлые, пустоголовые. Мы посидели у них, выпили, послушали ужасную музыку, а потом они просто... решили, что я им нужен. Без томных взглядов, без этой всей романтической шелухи. Просто физиология и взаимная выгода во внимании. И все довольны.
Я снова схватил гантели, с остервенением начал делать жим на наклонной скамье, с каждым движением, с каждым выдохом выплёскивая наружу злость и разочарование.
— Мне не нужны «твои-то», — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как мышцы плеч наливаются свинцовой тяжестью. — Мне нужна была она. Одна. Я, дурак, уже представлял, как мы идём в то кафе, о котором ты говорил. Как заказываем кофе, болтаем ни о чём, смеёмся. Построил воздушные замки за полчаса поездки. А она взяла и дунула.
— Слушай, забей, — Маркус встал и деловито начал навешивать блины на штангу для приседаний. — Однодневная романтика. Таких будет ещё десяток. Давай, работай, выжми из себя всё. Гантели — лучшая терапия. Они не откажут, не обидят и не скажут «ты милый». Они просто делают тебя сильнее.
Вспотевший, красный, с бешено колотящимся сердцем, я закончил подход и сел на скамью, тяжело дыша, восстанавливая дыхание.
— А знаешь, что самое обидное? — спросил я, глядя в одну точку на стене. — Я не жалею, что встретил её. Эти полчаса в машине... они были идеальными. Словно мы выпали из реальности. Музыка, разговоры, этот её смех... А потом — хлоп. И реальность ворвалась, грубая, бесцеремонная.
— Понимаю, — Маркус говорил уже без обычной своей иронии, серьёзно. — Но ты не надейся, не мучай себя. Просто запомни эти полчаса, как хороший фильм, который закончился на самом интересном месте.
Он встал в стойку, взвалил на плечи штангу с блинами, приготовился к приседу.
— Ничто так не лечит душу, как тяжёлая штанга, — произнёс он с пафосом, но в его словах была правда. — Забудь её колокольчик, слушай, как звенит железо.
Я смотрел на друга, потом на массивную штангу, ожидавшую своей очереди. Медленно кивнул, подошёл и начал методично навешивать дополнительные блины. Возможно, Маркус был прав. Возможно, сегодняшняя боль в мышцах должна была вытеснить вчерашнюю боль в сердце.
Через два часа, выжатые как лимоны, мы сидели в нашей обычной забегаловке — маленьком круглосуточном кафе через дорогу от спортзала. Я с остервенением уплетал омлет с беконом, стараясь думать только о еде, только о том, чтобы утолить голод, но взгляд снова и снова, словно намагниченный, скользил к телефону, лежавшему рядом на липком столике.
— Нет, ну ты просто посмотри на неё, Маркус, — я сдался, выдохнул, смахнул крошки со стола и открыл соцсеть, найдя её профиль. — Ты просто не понимаешь. Посмотри.
Я пролистывал ленту, показывая ему фотографии. Каждое новое фото добавляло новый штрих к портрету, делало призрак из вчерашнего вечера более объёмным, живым, а моё сожаление — более острым, почти невыносимым.
Маркус, перемазанный в кетчупе, жадно тянулся за моим телефоном.
— Дай-ка посмотреть поближе на твою музу. — Он взял телефон и присвистнул, разглядывая фотографии. — Да уж... Надо было сразу фото показывать, а не лирику разводить. Она реально красотка. Я бы тоже не отказался...
— Не просто красотка, — перебил я резко, забирая телефон обратно, чувствуя странное, почти собственническое желание защитить её образ даже от лучшего друга, от его циничных комментариев. — В ней есть... глубина, понимаешь? Она не строит из себя ничего, понимаешь? Никакой маски, никакой игры. Умная, ироничная, острая. И взгляд у неё такой... прямой. Без кокетства, без этой женской игры в «посмотри, но не трогай». Как будто она смотрит не на тебя, а сквозь тебя, сразу на суть.
— И что ты решил? — Сказал Маркус. — Сидишь, страдаешь, как школьник. Напиши ей. Чего ты ждёшь?
Я фыркнул, с силой откладывая телефон в сторону, словно он был раскалённым.
— Напиши ей. Легко сказать. А что я напишу? «Привет, помнишь меня, того идиота, которому ты вчера отказала? Я тут всё ещё о тебе думаю, можно твой номер?» Звучит жалко.
— Ну, можно и без самобичевания, — рассмеялся Маркус, откусывая огромный кусок бургера. — Скажи честно: что вечер тебе запомнился, что ты не хочешь ставить на этом точку. Честно и прямо.
— Она подумает, что я псих, — упрямо возразил я, хотя где-то глубоко внутри уже понимал, что Маркус прав. — Навязчивый тип, который не понимает слова «нет». Она дала чёткий сигнал. А я лезу, буду выглядеть полным лузером, который не умеет проигрывать с достоинством.
— А сейчас ты как выглядишь? — Маркус поднял насмешливую бровь, и в его глазах заплясали чертики. — Сидишь, сохнешь по фоткам, где она обнимается с бывшим. Это по-твоему круче и достойнее? Слушай, Мориц, ты же в жизни вообще не трус. В зале опасные веса поднимаешь без страховки, рискуешь. А тут — девушку боишься. Одну маленькую девушку с красивыми глазами.
— Девушку и боюсь, — мрачно констатировал я, чувствуя, как от его слов внутри поднимается глухое раздражение, смешанное с пониманием его правоты. — Потому что она не штанга. Уронить штангу — максимум ногу сломать, гипс, костыли, и через три месяца всё зарастёт. А тут... тут можно всё сломать, даже не начав. Можно так душу разбить, что никакой гипс не поможет.
Я снова взял телефон в руки. На экране всё ещё была её фотография — та самая, с Денисом. Её улыбка. Только сейчас, вглядываясь, я видел в ней не счастье, а... что-то другое. Задумчивость? Лёгкую грусть? Может, я просто придумываю то, что хочу видеть. Выдаю желаемое за действительное.
— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, перекрывая дыхание. — Чёрт с тобой. Ты прав. Так больше нельзя, напишу. Но учти, — я поднял на него предупреждающий взгляд, — если она прочитает и не ответит, или, хуже того, ответит вежливым «спасибо, нет», я тебе новые кроссовки, которыми ты так гордишься, в раздевалке испорчу самым изощрённым способом.
Маркус лишь широко, довольно ухмыльнулся, отпивая кофе из своей кружки.
— Действуй, — кивнул он. — А я пока закажу себе ещё кофе. На твои нервы смотреть — себе дороже, сердце может не выдержать.
Я открыл диалог с ней в мессенджере. Пустое окно. Курсор мигал в пустой строке ввода, насмешливо подмигивая, словно поддразнивая, торопя: «Ну давай, напиши что-нибудь. Посмотрим, на что ты способен».
Я сделал глубокий вдох, задержал воздух в лёгких, чувствуя, как бешено колотится сердце, и начал печатать.
«Привет, Анаит. Это Мориц...»
Остановился. Замер. Слишком неловко. Словно мы не виделись сто лет, будто представляемся заново. Я закусил губу, глянул в окно на серый, промозглый осенний двор, на редких прохожих, кутающихся в шарфы. И тогда просто написал то, что чувствовал на самом деле.
«Я всё утро думал о вчерашнем вечере. И о том, как глупо он закончился. Если у тебя будет желание и время исправить эту оплошность, буду очень рад».
Я перечитал сообщение раз, другой. Не идеально. Слишком прямолинейно? Слишком откровенно? Может, стоило добавить что-то про погоду, про кофе, про нейтральную тему, чтобы не спугнуть? Нет. Всё правильно.
Мой палец завис над кнопкой «Отправить». Сердце бешено колотилось, в висках стучала кровь, заглушая шум забегаловки.
«Сделай это, — шептал внутренний голос, подозрительно похожий на голос Маркуса. — Чего ты ждёшь? Хуже уже не будет».
Я зажмурился — до разноцветных кругов перед глазами — и нажал.
Сообщение улетело.
— Отправил, — выдохнул я, открывая глаза.
— Ну и славно, — Маркус поднял свою чашку, словно для тоста. — Теперь будем ждать. Это самое сложное. Ждать и не сойти с ума.
Я кивнул, уставившись в экран, на котором теперь висело моё отправленное сообщение. Одинокое, зелёное, безответное. И время, казалось, остановилось.
Прошла минута. Две.
— Всё, — выдохнул он, чувствуя, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. — Не ответит.
— Дай ей время, — лениво отозвался Маркус, ковыряясь в своём телефоне. — Люди не обязаны сидеть и ждать твоих сообщений, затаив дыхание. У неё своя жизнь.
Я взял телефон, покрутил его в руках и снова открыл диалог.
Сердце замерло. А потом — новое уведомление. Сообщение.
Я открыл его, боясь дышать.
«Привет, это Анаит. Вчера я совершила глупость. Если твоё предложение ещё в силе, я была бы очень рада. Прошедший вечер стал для меня самым ярким за долгое время».
Он перечитал сообщение раз, другой, не веря своим глазам. А потом до него дошло — она написала ему. Сама. В то же самое время, что и он. Они думали об одном и том же. Они сделали этот шаг одновременно.
— Маркус, — выдохнул он, чувствуя, как губы сами расплываются в глупой, счастливой улыбке. — Она написала. Она написала мне.
— Ну? — Маркус подался вперёд, с интересом глядя на друга. — И что там?
— Мы написали друг другу одновременно. — Мориц протянул ему телефон, показывая оба сообщения, висящие в диалоге. — Смотри. Она — мне. Я — ей. В одно и то же время.
Маркус присвистнул, разглядывая экран, и одобрительно хмыкнул.
— Ну, брат, это уже не случайность. Это судьба. Поздравляю. Ты в игре.