Наступило первое сентября. Костю повели в школу. «Как похож на отца», — отметили про себя Анна и Дина. В этих словах была и гордость, и острая, режущая боль. Прошлое на секунду прорвалось сквозь настоящее. Напомнив, каким голосом отец говорил о сыне. Как смеялся, как подбрасывал его к потолку.
День начинался почти как в мирное время. Солнце светило ярко, воздух был прохладным. И не злым, как зимой, а чистым, будто вымытым дождём. На Костю надели рубашку, которую мама ещё весной купила «на вырост». Теперь она была впору, но всё равно казалась чуть свободной. Ещё не совсем успел до неё дорасти. В руках у него был букет — астры, собранные на пустыре возле дома. Фиолетовые, белые, тёмно-красные, словно кто-то специально подбирал цвета, чтобы они напоминали и о празднике, и о тревоге.
Они шли по улице. Дина старалась улыбаться, потому что Костя смущённо поглядывал на неё. Хотел убедиться, что всё нормально. «Не волнуйся, ты всё сможешь», — шепнула она брату. Эти слова прозвучали как попытка удержать мир на месте.
Всё шло как обычно, пока не раздался звук сирены. Он был не таким, как раньше. Не далёким, не размытым эхом, а резким, пронзительным. Могло показаться, что кто-то ударил по натянутой струне прямо над их головами. В глазах Дины потемнело. На мгновение время будто раскололось. Она видела одновременно и сегодняшний день, и все предыдущие. Те самые дни, в которых этот звук означал беду. И каждый раз беда приходила.
Прозвучали выстрелы — короткие, злые, как удары молотка по стеклу. Вокруг закричали. Эти крики были уже не детскими. Взрослыми, полными отчаяния, потому что взрослые понимали, что происходит, быстрее. Люди бросились к школе, прижимали к себе детей. Закрывали их руками, надеясь, что смогли сделать себя щитом.
Её брат, державший букет цветов, вдруг словно застыл на месте. Казалось, он услышал что-то, чего не слышали остальные. Яркие лепестки рассыпались по асфальту, смешиваясь с пылью. Ещё с чем-то тёмным, чего она не хотела видеть. Он упал не сразу — сначала покачнулся. Земля ушла из-под ног, а потом медленно опустился. Это движение было таким неестественным, что мозг отказывался его понимать.
Мама схватила его на руки и разрыдалась. Этот звук — не плач, а вой, вырвавшийся из самой глубины, — пронзил Дину насквозь, как осколок. Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Само сердце пыталось выдавиться из груди. Дина медленно осела на асфальт. Мир вокруг стал серым, плоским, лишённым красок. Потом она потеряла сознание.
Очнулась в больнице. Реальность была неприглядна. Белая, стерильная, но насквозь пропитанная чужим горем. Запах лекарств и хлорки въедался в нос. Казалось, что даже воздух здесь чужой. Девочка не была на похоронах Кости и не видела его в гробу. Мозг отказывался принять, что его нет. Когда погиб отец, она смогла хоть попрощаться на кладбище во время погребения тела. Но сейчас этого не было. Ей казалось, что он уехал далеко. Эта иллюзия помогала ей не сойти с ума: «Бедная моя мамочка. Как ей тяжело. А мне проще. Для меня братик жив в моём сердце. Не готова от этого отречься».
Выписавшись из больницы и вернувшись домой, Дина почувствовала, как тишина давит сильнее любого крика. Фотографии отца и Кости были перевязаны чёрной ленточкой. Свечи горели в лампадке, стоял иконостас. «Очень мрачный угол», — подумала Дина. «Больше сюда никогда не посмотрю». Но взгляд сам тянулся туда, как будто боль манила. Проверяла Дину на прочность и сколько она ещё может выдержать.
Проходя по комнате, её накрыли воспоминания. Как брата привезли из роддома, в конверте, перевязанном синей ленточкой. Отец тогда ещё пошутил: «Спящий красавец». Перед глазами мелькнули Костины первые шаги, проказы, совместный труд. Горько вздохнув, Дина залезла на подоконник. Это было опасно, но что теперь терять? На коленях лежал дневник с рвущей на части её нежную душу записью: «Кости больше нет». Закрыв глаза, она мечтала раствориться и очнуться не здесь. Не в этом городе, где каждый звук мог стать последним. Где каждый день был испытанием, которое никто не просил проходить.
Она смотрела в окно, на морозные узоры. Думала, что эти линии похожи на трещины в её сердце, такие же тонкие и глубокие. Если нажать чуть сильнее, всё рассыплется на осколки. В этот момент ей было страшно. Страшно не от того, что может случиться дальше, а от того, сколько боли уже уместилось в её маленькой груди. И как после всего этого она всё ещё может дышать?