Ну что же, вот и опять дежурство. Тяжёлый, липкий вечер опускался на землю. Сам воздух стал гуще от напряжения. Сегодня она на сутках. Дина немного переживала, и не просто от ответственности. Переживала от того, как эта ответственность давит на грудь, словно бетонная плита. Работа не просто опасная. Она каждый раз будто проверяет, сколько в тебе осталось смелости и сколько — страха.
Поступил сигнал на пост: нужно забрать тяжелораненого, да ещё из «красной» зоны. Ехать, считай, километров триста. И не в удобное время, а ровно в шесть вечера — когда тень от горизонта ползёт по дорогам. Любая задержка может стоить жизни. Опытный водитель Иван Иваныч с позывным «Шофёр», как обычно, за рулём. Спокойный, будто высеченный из камня. Санитар Василий Петрович, «Пётр», молча проверял укладку. А Дина стояла у люка в крыше «буханки», чувствуя, как холодный металл обжигает пальцы. Этот люк — её пост, её наблюдательный пункт. Её клетка, откуда нельзя сбежать, даже если очень хочется.
Первые выстрелы они услышали где-то за сто километров. Сначала — редкие, как сухие щелчки. Потом — всё чаще, будто кто-то рвал небо на куски. Шум техники накатывал волнами. С каждым километром тишина становилась всё более хрупкой, готовой рассыпаться от одного лишнего звука.
Но это были ещё цветочки. Самое сложное ждало впереди. Небо не отличалось чистотой. Оно было серым, рваным, прошитым трассами и дымом. Казалось, сама земля стонала под гусеницами. Но они доехали. Успели. Загрузили раненого. Тот был без сознания, дыхание — редкое, прерывистое, как у человека, который уже попрощался с жизнью. В попутчики попросились трое дроноводов. Такие уставшие, с глазами, в которых застыла пустота. Ждать «воздушного просветления» времени не было. Каждая секунда тянулась, как вечность, и утекала сквозь пальцы. Они рванули назад.
Водитель посадил раненого рядом с собой. Так проще следить за дыханием. Остальные — сзади. Дина снова встала у люка. Вцепившись в края так, что побелели костяшки. Она смотрела вперёд, словно могла силой воли отогнать беду.
И беда не заставила себя ждать.
В крышу машины врезался FPV-дрон. Звук был такой, будто небо треснуло пополам. Металл застонал, осколки брызнули во все стороны, как злые искры. К одному раненому добавились другие. Машина захлебнулась скрежетом, как живое существо, которому перерезали горло. Разорвало осколками тросик педали газа, пробило радиатор. Тем же осколком, что пробил радиатор, посекло ногу Ивану Иванычу. Кровь потекла по ботинку, тёмная, густая. Санитар и стажёрка порезались о стёкла. Мелкие, но злые порезы, от которых щипало кожу и хотелось кричать, но кричать было нельзя.
Они оказали первую помощь прямо там, в трясущейся машине. Среди запаха гари, железа и крови. Никто не говорил лишних слов. Не до того было. Все понимали: промедление — это приговор. Надо ехать дальше. И тут Иван Иваныч принял решение, от которого у Дины внутри всё сжалось в тугой узел.
Он открыл капот, добрался до дроссельной заслонки. Правой рукой включил передачу и начал газовать через дроссель, а левой рулил. Каждое движение давалось с трудом, рука ныла. Словно в неё вбивали гвозди, но он не останавливался. Машина ползла вперёд, как раненый зверь. Цепляясь за дорогу последними силами. Дина смотрела на него и не могла понять: как в этом человеке столько стойкости? Как он может так спокойно делать невозможное?
В конце концов они добрались до «жёлтой» зоны. Нет, не приехали, а доползли, выцарапали себе эти километры у судьбы.
Уже в медпункте, когда оба — Иван Иваныч и Дина — сидели и ждали, пока их заштопают, водитель, слегка улыбнувшись, сказал:
— С боевым крещением тебя, дочка. Страху натерпелись мы все знатно, но Божья милость в этот раз спасла нас.
Дина подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не давала им упасть. Смотрела на дядьку внимательно, пытаясь разглядеть в его словах правду, которую так боялась услышать.
— А вы что, верующий? — голос её дрогнул, и она сама это услышала. — Откуда знаете, что Божья милость? Может, это просто случайность…
Иван Иваныч подкрутил седой ус, прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то такое, что заставило Дину сжаться.
— Я на своём веку много чего повидал, детонька. Больше, чем тебе за всю жизнь увидеть. И смыслю в том, о чём говорю. Утвердительно скажу: да. И более того — если бы не Бог, лежать бы нам с тобой рядом в сырой земле. В воронке, под дождём, и никто бы даже не знал, где мы.
Слова ударили в самое сердце. Дина опустила глаза. Слёзы всё-таки покатились по щекам. Внутри что-то кольнуло. Как иголочкой ткнули в самое уязвимое место. В голове пронеслось: «Значит, Бог и вправду есть. И всё, что с нами сегодня вышло, — не случайность. Это милость. Тяжёлая, горькая, но милость».
Позже Ивану Иванычу дали две государственные награды — медали «За спасение погибавших» и Луки Крымского, а также три ведомственных. Но для него эти медали были не главным. Главное — это письма от спасённых. Благодарности, которые он складывал в старую жестяную коробку. И постоянный контакт с теми, кому удалось сохранить жизнь. Например, с «Воробьём» — дроноводом, который когда-то помог санитарам найти удобную точку базирования, а потом сам оказался на грани. Теперь они перезванивались раз в неделю, говорили ни о чём и обо всём сразу. «Не простой напарник», — думал Иван Иваныч. И в этом была своя горькая правда. На войне простые напарники не выживают.
А Дина… Дина после того рейса долго не могла уснуть. Ей снились выстрелы, скрежет металла, глаза раненого, который так и не пришёл в сознание. И слова Ивана Иваныча, которые теперь звучали в голове, как молитва. Она не знала, верит ли она в Бога. Но она точно знала одно: в тот день они не должны были выжить. И то, что они выжили, было не просто удачей. Это было что-то большее. То, что нельзя объяснить формулами и законами физики. То, что остаётся с тобой, когда весь мир рушится, а ты всё равно делаешь шаг вперёд.