Звонок раздался в три часа ночи.
Макс подскочил на диване так, что чуть не перевернул журнальный столик. В Мытищах, в старой родительской квартире, где они временно поселили мать и Алину, звонок городского телефона звучал как сирена гражданской обороны.
Лера уже стояла в дверях спальни. Лицо бледное, глаза огромные.
— Не бери, — прошипела она.
Макс схватил трубку.
— Да?
В ответ — тишина. Густая, потрескивающая статикой тишина. А потом — один-единственный звук.
Короткий, резкий вдох. Будто кто-то на том конце провода улыбнулся.
Макс швырнул трубку на рычаг. Руки тряслись.
— Это ошибка, — сказал он, но голос сел. — Номер неверный.
— У нас нет городского телефона, Макс, — тихо ответила Лера. — Мама отключила его за неуплату еще в прошлом году.
Они стояли в коридоре под светом тусклой лампочки без абажура. Желтый свет падал на лицо Леры, и Макс снова увидел в ней ту самую девчонку с гарпуном, стоящую над телом Бо. Только сейчас в ее глазах не было ярости. Там был холодный, липкий расчет.
— Это проверка, — сказала она. — Они не верят, что мы выкинули товар.
— Лер, мы в Москве. В гребаной Москве! — Макс провел ладонями по лицу. — Какой Артур? Какая проверка? Мы дома.
— Дом — это там, где тебя не найдут, — Лера подошла к окну, вглядываясь в темноту двора. — А мы везде.
Утром Алина не вышла к завтраку.
Мать постучала в ее комнату. Тишина.
Дверь была заперта изнутри.
— Алинь, — позвала мать. Голос дрогнул. — Дочка, открой.
Макс выбил дверь плечом с третьего раза. Старая ДСП треснула.
Комната была пуста.
Постель заправлена идеально, по-солдатски. Окно приоткрыто, и тюль колышется от сквозняка.
На столе лежал телефон. И записка, нацарапанная на клочке бумаги корявым, прыгающим почерком:
«Не ищите. Я — грязная. Я не могу так больше. Простите».
— Она на крыше, — Лера стояла в дверях. Она уже была в кроссовках и куртке. — Я чувствую.
Они бежали наверх, перепрыгивая через ступени. Пятый этаж. Чердачный люк.
Макс выбил замок локтем.
Пахнуло холодом и гудроном.
Алина сидела на самом краю, свесив ноги в пустоту. Пятиэтажка — это не небоскреб, но асфальта внизу хватит, чтобы разбиться вдребезги.
Она сидела неподвижно, обхватив колени руками. Ветер трепал ее светлые волосы.
— Алинь, — Макс сделал осторожный шаг вперед. — Солнышко, не надо.
Алина не обернулась.
— Не подходи, — голос ее был странным. Слишком спокойным. — Вы чистые. А я… от меня пахнет. Я помню их руки. Я помню, как они смеялись, когда я плакала. Я закрываю глаза, а там темно и пахнет хлоркой. Я не могу это смыть, Макс. Оно внутри.
— Мы отмоем, — Лера обошла брата с другой стороны. Она двигалась плавно, не делая резких движений. — Мы тебя всю изотрем губкой, слышишь? До скрипа.
— Вы обманываете, — Алина покачала головой. По щеке скатилась одна слеза. — Вы смотрите на меня, а сами думаете: «Как хорошо, что это была она, а не я».
— Дура, — выдохнула Лера. Она села на корточки в метре от края. — Ты моя сестра. Если бы можно было вырезать из меня кусок мяса и отдать им вместо тебя, я бы сделала это не задумываясь. Ты не грязная. Грязные — те, кто там остался. Грязные гниют на дне. А ты — выжила.
Лера медленно протянула руку. Ладонью вверх.
— Иди сюда. Холодно.
Алина посмотрела на руку сестры. Потом на крышу. Потом вниз, на далекие огни машин.
Она начала заваливаться назад.
Макс заорал.
Но Лера не дернулась. Она просто ждала.
Алина потеряла равновесие, взмахнула руками, пытаясь уцепиться за воздух, и рухнула спиной назад — прямо на протянутые руки сестры.
Лера приняла ее вес, упала на спину, больно ударившись о гудрон, и крепко, до хруста ребер, прижала Алину к себе.
— Дыши, — прошептала Лера, глядя в белое как мел лицо сестры. — Просто дыши. Мы дома.
Прошло еще две недели.
Алину положили в частную клинику под Питером. Дорогую. Макс продал старую «Ладу» отца и влез в долги.
Лера ездила к ней каждый день. Они почти не разговаривали. Лера просто сидела в кресле у кровати, читая книгу, пока Алина спала под капельницами.
Однажды вечером, когда за окном клиники падал первый настоящий, пушистый снег, Алина заговорила.
— Лер?
— Я здесь.
— Я помню лодку. Красную. Помню, как ты тащила меня из воды.
— Это хорошо. Помни.
— А помнишь, ты говорила про полмиллиона? — Алина повернула голову на подушке. — Про порошок.
Лера напряглась.
— Это был бред, Алинь. Глюки от обезвоживания.
— Нет, — Алина смотрела на нее ясными, чистыми глазами. — Я видела, как ты стояла в туалете. В консульстве. Я была в коридоре, видела в щель. Ты что-то держала. И выбросила.
Лера долго молчала. Смотрела на падающий снег.
— Это была страховка, — наконец сказала она. — Чтобы они не шли по нашему следу.
— Ты сохранила это?
— Нет. Я смыла это в унитаз. В Таиланде.
Алина закрыла глаза.
— Жаль, — прошептала она.
— Что? — Лера подалась вперед.
— Жаль, что смыла. Нам бы пригодились деньги.
Лера горько усмехнулась.
— Нам не нужны их деньги.
— Нужны, — Алина открыла глаза. В них стояла такая взрослая, тяжелая тоска, что Лере стало не по себе. — Мои «папы», которые должны были прислать мне билет бизнес-классом… Они перевели деньги этому Дэвису. Мои деньги, Лер. Те, что я копила три года, работая на двух работах. Они ушли ему. У нас ни копейки. У Макса долги. Мама… она сдает на глазах. Нам нужно уехать.
— Куда? — не поняла Лера.
— Подальше. В Сибирь. В деревню. Где нет моря. Где нет соли. Где люди не улыбаются так, как Артур. Нам нужны новые документы. Новое имя.
— Это невозможно, — начала Лера, но осеклась.
Она посмотрела на сестру. На ее тонкие, почти прозрачные пальцы.
Лера вспомнила конверт.
Тот самый, который она забрала из тайника в их съемной московской квартире перед тем, как ехать в клинику.
Она никому не сказала о нем.
В ту ночь, когда звонил телефон, Лера не просто стояла у окна. Она оторвала плинтус в прихожей.
Под ним, в пыли, лежал заклеенный скотчем почтовый конверт.
Внутри — не «лед».
Внутри были доллары. Старые, стодолларовые купюры, перетянутые резинкой. Ровно двадцать штук.
Дэвис. Тот самый «щедрый фаранг», который оплатил Алине билет.
Лера вспомнила, как перед самым отъездом сестры в аэропорт, когда они пили чай на кухне, Алина вдруг сказала: «Лер, если со мной что-то случится… проверь под плинтусом. Это на черный день».
Алина знала. Она что-то чувствовала. И она отправила деньги не «папе», а спрятала их сама.
— У нас есть деньги, — сказала Лера, глядя сестре в глаза. — Много.
— Откуда? — Алина приподнялась на локтях.
— Долгая история. Считай, что это компенсация от Бо.
Алина заплакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли по вискам.
— Я хочу домой, Лер. Но я не знаю, где он.
Лера встала. Подошла к окну. Снег укрыл сосны белым одеялом.
— Мы найдем, — сказала она. — Мы купим самый глухой дом. С печкой. И забором. И ты больше никогда не услышишь запах моря. Обещаю.
Они сошли с поезда в Новосибирске.
Дальше — старый пазик, трясущийся по грунтовке еще три часа.
Деревня называлась странно — «Ключи». Десять дворов, один магазин, который работал три раза в неделю, и тайга, подступающая прямо к огородам.
Дом был старым, бревенчатым. С огромным, заросшим бурьяном участком. Продавала его бабка, уезжавшая к детям в город. Макс оформил его на подставное лицо через знакомого юриста.
Теперь они жили здесь.
Макс колол дрова. От него пахло смолой и морозом.
Лера училась топить русскую печь. Сначала она постоянно дымела, и они кашляли, но через неделю Лера приноровилась, и в доме стало жарко, как в бане.
Алина начала печь хлеб. Настоящий, на закваске, с твердой коркой. Запах выпечки медленно вытеснял из их памяти запах хлорки.
Сегодня Лера стояла на крыльце.
Был декабрь. Настоящий, ядреный сибирский мороз. Минус тридцать. Воздух звенел.
Она сняла варежку и коснулась снега. Он обжег пальцы.
Где-то далеко, за тысячи километров, сейчас цвели плюмерии, и вода была плюс двадцать восемь.
Лера поежилась. Ей больше не хотелось туда.
Макс вышел из сарая, вытирая лоб.
— Печку проверила? — спросил он.
— Угля подкинула. До утра хватит.
— Хорошо, — он подошел и встал рядом, плечом к плечу. — Знаешь, Лер… Я тут сети нашел в сарае. Старые, капроновые. Думаю весной лодку на реку спустить.
Лера посмотрела на его руки. Мозолистые, в заусенцах.
— Только если на реку, — сказала она. — И только если я буду на берегу с ружьем.
Макс фыркнул.
— Договорились.
Из дома донесся смех. Алина. Она смотрела какое-то глупое шоу по старому телевизору. Впервые за полгода она смеялась. Громко, заливисто.
Лера закрыла глаза.
Ветер качнул ветку сосны, и снег упал ей за шиворот. Холодный, колючий.
Она поежилась, улыбнулась и пошла в дом, плотно прикрыв за собой тяжелую деревянную дверь, отрезая себя от огромного, опасного и соленого мира.
Она была дома. Наконец-то. Навсегда.