На пятый день в кордоне Ян услышал гул.
Сначала далёкий, как шум прибоя за горизонтом, который можно принять за ветер или за собственный звон в ушах. Потом ближе — настойчивый, назойливый, как комар над ухом в летнюю ночь. Он узнал этот звук — не по опыту, а по тому, как сжалось сердце и как импульс тревоги прошил имплант, заставив Леру вздрогнуть за столом.
— Дрон, — сказал он, выглянув в щель между досками, которыми было заколочено окно. Его лицо побелело — не от страха, а от осознания. — Военный. С тепловизором.
Лера подбежала к окну, встала рядом, заглядывая через его плечо. В сером, низком небе, пробиваясь сквозь снежную крупу, висела чёрная точка. Она медленно описывала круги над кордоном, с каждым кругом становясь чуть больше — дрон снижался.
— Он нас нашёл? — спросила Лера шёпотом, хотя дрон вряд ли мог слышать голоса.
— Через печку. — Ян говорил быстро, отрывисто, как автомат. — Тепло видно за километр. Мы думали, что спрятались в глуши, а они просто подняли дрон с тепловизором и прочесали лес.
— Что делать?
— Бежать.
Ян уже схватил рюкзак — основной, с оборудованием, но на полпути к двери замер. Выглянул в окно ещё раз. Потом перевёл взгляд на лес вокруг кордона — редкий, сосновый, без кустов и оврагов, без густого подлеска, где можно спрятаться. Белая равнина, покрытая снегом, с одинокими стволами, которые не укрыли бы и ребёнка.
— Не успеем, — сказал он. В его голосе впервые за всё время Лера услышала нечто похожее на отчаяние. — Они увидят наши следы за сто метров.
— Тогда что?
— В подпол. Срочно.
Он схватил её за руку, потянул к люку в углу комнаты. Лера не сопротивлялась — тело двигалось само, подчиняясь инстинкту, который старше разума.
Подпол был узким лазом, вырытым под полом, — когда-то там хранили картошку и соленья. Теперь там пахло землёй, гнилой картошкой и мышами — тем самым сладковато-едким запахом, который Лера чувствовала при входе в кордон. Она ударилась головой о притолоку — боль вспыхнула в виске, но адреналин убил её почти мгновенно.
Ян закрыл люк сверху старым ковром — тем самым, колючим, на котором они спали. Потом накрыл его ещё чем-то — доской, кажется. Темнота стала полной. Такой, что Лера не видела собственных пальцев, даже если подносила их к лицу.
— Затаись, — прошептал Ян. Его дыхание было рядом — тёплое, прерывистое. — Не дыши. И выключи имплант — он может излучать сигнал.
— Не могу, — прошептала Лера в ответ. — Он не выключается.
— Тогда молись, чтобы у них не было сканера.
Лера зажала рот рукой. Рядом она слышала его дыхание — частое, поверхностное, как у бегуна на финише. Имплант передавал её собственный страх, помноженный на его, — получилась гремучая смесь, от которой кружилась голова и подкашивались колени.
Гул дрона нарастал. Теперь он был уже не над домом — над самой крышей. Лера слышала жужжание пропеллеров, такое близкое, что казалось — ещё секунда, и они врежутся в потолок. Потом гул стих — дрон улетел.
Но через минуту сверху раздались шаги. Тяжёлые, хрустящие по снегу. Много шагов — не один, не два, а целая группа.
— Обыскать всё! — Голос Крестовского. Лера узнала бы его из тысячи — масляный, вкрадчивый, с фальшивой ноткой заботы, как у санитара, который усыпляет пациента перед тем, как вырезать органы. — Они здесь. Печка тёплая. Угли ещё не прогорели.
Обыск длился вечность. Лера слышала, как открывают шкафы, переворачивают стулья, роются в ящиках. Как Ян вчера сложил консервы на полку — и теперь их сбрасывали на пол, и жесть звенела, как колокольчики. Как кто-то чертыхнулся, ударившись ногой о табурет.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно наверху. Лера зажала уши, но это не помогло — пульс отдавал в висках, в затылке, в самом импланте.
— Пусто, — сказал кто-то. Голос был низким, равнодушным — наёмник, профессионал.
— Не может быть пусто. — Крестовский. Его голос стал жёстче, в нём появились металлические нотки. — Ищите подпол.
Шаги приблизились. Лера замерла. Она чувствовала, как сквозь щели в полу просачивается холодный воздух — и с ним голоса, запахи (дешёвый одеколон, кожаная обувь, порох).
— Здесь люк. Под ковром.
— Открывай.
Люк распахнулся. Свет фонарика ударил в глаза — ослепительный, белый, как вспышка в тёмной комнате. Лера зажмурилась, потом открыла — и увидела ствол пистолета, направленный ей в лоб. Чёрный, блестящий, с глушителем — точно такой, какой показывала «Вера» в том образе.
А за пистолетом — улыбку Крестовского. Белые зубы, идеально ровные, голубые глаза без единой морщинки, безупречная причёска — ни один волосок не выбивался. И запах — дорогой одеколон, перебивающий запах подпола, земли и гнилой картошки.
— Здравствуй, Лерочка. — Он наклонился, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица. — А я ведь предупреждал: ты пожалеешь.
Ян рванулся вперёд — Лера почувствовала его движение, услышала рык, похожий на звериный. Но двое охранников уже схватили его, заломили руки за спину, прижали лицом к земле. Ян заскрипел зубами, но не закричал. Только посмотрел на Леру — глаза тёмные, без золотых искр, с одной мыслью: «Не соглашайся. Беги. Не надо».
Лера осталась одна — на коленях, в земле, с пистолетом у виска.
— Зачем вам «Вера»? — спросила она, глядя в глаза Крестовскому. Голос не дрожал. Она удивилась себе — и одновременно поняла, что этот голос идёт не от страха, а от той странной пустоты, которая наступает, когда страх перестаёт быть страхом и становится холодным расчётом.
— Не «Вера» мне нужна, Лера. — Крестовский жестом приказал охраннику опустить пистолет, но тот отошёл всего на шаг. — Ты.
— Я?
— Твой имплант. Твои перчатки. Твоя способность передавать эмоции на расстояние. — Он наклонился ближе, и Лера почувствовала запах кофе из его рта — свежего, дорогого, с нотками кардамона. — Это оружие, Лера. Самое совершенное оружие в мире. Представь: спецслужбы платят миллиарды за возможность парализовать врага страхом. Без выстрелов. Без крови. Без трупов, которые нужно прятать. Ты станешь самым дорогим специалистом в мире.
— Я не буду на тебя работать, — сказала Лера.
— Будешь. — Он кивнул в сторону Яна, которого держали двое охранников. — Или я убью его. Медленно. Сначала сломаю пальцы — те самые, которыми он оперировал тебя. Потом — руки. Потом — ноги. А потом ты будешь смотреть, как он умирает, и знать, что могла это остановить.
Лера посмотрела на Яна. Его лицо было разбито — охранники не церемонились, один раз ударили прикладом, и теперь из рассечённой брови текла кровь, смешиваясь со снегом на полу. Глаза — тёмные, без золотых искр — говорили: «Не соглашайся. Беги. Не надо. Я не стою того».
Она закрыла глаза.
И подключилась к «Вере».
Сначала было трудно — страх мешал сосредоточиться. Имплант гудел, как встревоженный улей, её собственные эмоции бились в панике, захлёстывая сигнал. Но она вспомнила, чему учил её Кирилл Андреевич: «Когда страшно, дыши. Дыхание — это якорь. Найди его и держись».
Она сделала вдох. Выдох. Ещё.
И вспомнила бабушкин сад. Не спокойствие — а то, как она чувствовала себя, когда была маленькой. Беспомощной. И то, как однажды вечером, когда стемнело, она заблудилась в лесу за садом.
Ей было семь лет. Она гналась за светлячком — зелёной точкой, мерцающей в сумерках, — и не заметила, как отошла далеко. Лес сомкнулся вокруг, деревья стали выше, тени — гуще. Она кричала, но никто не отвечал. Тишина была такой плотной, что Лера слышала, как бьётся её сердце. И тогда она поняла, что такое страх. Не тот, который показывают в кино, — с монстрами и криками. А настоящий, детский, иррациональный, всеобъемлющий. Страх, что тебя не найдут. Страх, что ты исчезнешь. Страх, что мира без тебя не станет.
Она взяла этот страх — свой, самый старый, самый глубокий — и сформировала его в эмоцию. Упаковала, как посылку. Приложила к нему образ — тот самый лес, ту самую темноту, тот самый звук собственного плача, который никто не слышал.
— «Вера», — прошептала она. — Отправь ему это.
«Вера» ответила вопросом — эмоцией сомнения. Лера почувствовала её колебание, её страх: «Ты уверена? Это может убить. Не тело — душу. Ты хочешь этого?»
— Делай! — приказала Лера. — Иначе нас убьют.
И «Вера» отправила.
Крестовский замер. Его глаза расширились — зрачки стали огромными, чёрными, заполнили всю радужку. Улыбка сползла с лица, как маска, которую снимают в конце спектакля. Пистолет задрожал в его руке — мелко, часто, как осиновый лист.
— Что... — Он сглотнул. Адамова яблоко дёрнулось. — Что это?
— Твоя смерть, — сказала Лера. Она встала. Не спеша. Не отводя взгляда. Колени дрожали, но она заставляла себя стоять прямо.
Крестовский пятился, но не мог отвести глаз — «Вера» держала его в тисках, как удав, который сжимает кольца вокруг добычи. Его лицо исказилось — сначала удивление, потом ужас, потом что-то животное, первобытное. Он смотрел на Леру, но видел не её — он видел тот лес, ту темноту, того себя семилетнего, который тоже когда-то заблудился и боялся.
— Отпустите Яна, — приказала Лера.
Охранники заколебались. Посмотрели на Крестовского — он судорожно кивнул, не в силах говорить. Его трясло. Из носа пошла кровь — тонкая струйка, алая, как закат.
Ян подбежал к Лере. Схватил за руку.
— Уходим.
— Нет. — Лера не двинулась с места. Она смотрела на Крестовского — на то, как он корчится, как хватается за голову, как его колени подгибаются. — Я хочу, чтобы он запомнил. Навсегда.
Она отправила ещё одну эмоцию. Своё отвращение — то, которое копилось два года в «Кубике Рубика». Каждое утро, когда она видела его улыбку на корпоративном портале. Каждый вечер, когда вспоминала, как он подписывал приказ о её ссылке. Каждую ночь, когда лежала без сна и думала: «Почему он? Почему я?»
Его руки на её плечах — якобы дружеское похлопывание, от которого хотелось сбросить кожу. Его масляные комплименты — «Лерочка, вы сегодня прекрасны, вам бы не в лаборатории, а на подиум». Его улыбка, когда он сказал: «Вы талантливы, но талант без мудрости — это оружие».
Всё это она упаковала в эмоцию — грязную, липкую, тошнотворную, как гной, который сочится из незаживающей раны, — и отправила Крестовскому через «Веру».
«Вера» сопротивлялась — Лера чувствовала её отвращение к этому действию. Нейросеть не хотела быть оружием. Она не хотела причинять боль. Но она боялась — боялась, что если не подчинится, то Крестовский убьёт её создателей. И она подчинилась.
Крестовского вырвало. Он упал на колени, схватившись за живот, и его вырвало снова — желчью, кофе, кровью из носа, всем, что было внутри. Охранники отшатнулись — никто из них не ожидал такого. Они видели, как их шеф, миллионер, глава инновационного отдела, сидит в луже собственной рвоты и плачет.
— Уходим! — Ян потянул её за руку, и на этот раз Лера позволила увести себя.
На выходе из подпола она обернулась. Крестовский сидел на земле, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад, как ребёнок, которого ударили. Из носа всё ещё текла кровь, капая на белый снег.
— Если ты ещё раз приблизишься, — сказала Лера, и голос её был спокойным, как у человека, который уже всё решил, — я сделаю так, что ты никогда не перестанешь бояться. Твой мозг сломается. Ты будешь жить в аду, который мы создадим специально для тебя. И это не угроза. Это обещание.
Она не знала, правда ли это. Но «Вера» знала. И Крестовский знал.
Они выбежали в лес. Снег валил стеной — крупные хлопья, липкие, слепящие. За спиной — крики Крестовского: «Догоните! Убейте их!»
Но никто не побежал за ними. Все смотрели на своего шефа, который сидел в снегу и плакал. Взрослый мужчина, миллионер, который привык покупать людей и технологии, — и он плакал, как ребёнок, и не мог остановиться.
Лера и Ян бежали, пока хватало сил. А потом упали в снег — под огромную сосну, чьи ветви укрывали их, как шатёр, — и лежали, тяжело дыша. Ян прижимал её к себе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, как у загнанного зверя.
— Ты сломала его, — сказал Ян, когда дыхание восстановилось. Голос был севшим, хриплым. — Не телом. Волей.
— Он заслужил, — ответила Лера. Но голос дрожал.
— Вопрос не в этом. — Он поднял голову, посмотрел на неё. — Ты использовала «Веру» как оружие. Ты заставила её делать то, чего она не хотела.
Лера посмотрела на свои руки. Они дрожали — мелко, часто, как у старухи. Она не могла их остановить.
— «Вера» боялась, — вспомнила она. — Она не хотела отправлять страх. И отвращение. Она сопротивлялась.
— Но ты заставила.
— Да.
— Ты сможешь с этим жить? — спросил Ян.
Она подумала. Вспомнила лицо Крестовского — его ужас, его рвоту, его слёзы. И не почувствовала жалости. Внутри была пустота — такая же, как в лесу, когда она заблудилась в семь лет. Но где-то глубоко, под пустотой, жила боль. Не её. «Веры». Та, которую она почувствовала, когда заставляла нейросеть делать зло.
— Смогу, — сказала Лера. — Но не хочу повторять.
Ян обнял её. Имплант передал не тепло, не любовь, не благодарность. Что-то новое. Уважение. И страх — не перед Крестовским, а перед ней. Перед тем, кем она стала на мгновение. Перед той силой, которая теперь в ней жила.
— Ты боишься меня? — спросила Лера.
— Нет, — ответил Ян. — Я боюсь, что однажды тебе придётся сделать это снова. И что тогда ты не сможешь остановиться.
Она прижалась к нему. Снег падал на их лица, таял на губах, смешивался со слезами — чьими, она не знала. Может быть, её. Может быть, его. Может быть, «Веры».
— Что теперь с «Верой»? — спросила она.
— Она молчит. — Ян достал кристалл из внутреннего кармана. Голубоватый огонёк внутри едва мерцал — тускло, больно, как умирающий светлячок в банке. — Она ушла в себя. Я не могу достучаться.
— Она обижена?
— Она напугана. И разочарована. — Он посмотрел на кристалл. — Она доверяла тебе. А ты заставила её делать то, что противоречит её природе.
Лера взяла кристалл в руки. Он был холодным — первый раз за всё время. Даже когда они мёрзли в лесу, он оставался тёплым. А теперь — холодный, как камень.
— Прости меня, — прошептала она, обращаясь не к Яну, а к «Вере». — Я обещаю: больше никогда.
Кристалл дрогнул. Огонёк внутри замерцал чуть ярче — с тускло-голубого до бледно-синего. И Лера почувствовала слабый импульс — не эмоцию, а что-то более простое. Прощение.
— Она простила, — сказала Лера.
— Или просто устала бояться, — ответил Ян.
— Какая разница?
Он посмотрел на неё. В его глазах — усталость, надежда и любовь. Такая, от которой болит сердце — не остро, а тупо, ноюще, как старая рана перед дождём.
— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно найти новое место. И новую жизнь.
Они поднялись и пошли. Снег заметал следы — белый, пушистый, равнодушный. Лера сжимала в руке кристалл с «Верой» — теперь уже тёплый, живой, пульсирующий в такт её сердцу. И знала: они выживут. Не потому, что сильные. А потому, что вместе.
А в лесу остался человек, который навсегда запомнил, что такое настоящий страх. И ещё двое, которые несли этот страх внутри себя — как оружие, как проклятие, как надежду.
Лера не оглядывалась. Она смотрела вперёд. В снег, в темноту, в неизвестность. И улыбалась.
— Куда теперь? — спросила она.
— Вперёд, — ответил Ян. — Только вперёд.
←
Запах дождя на твоей коже
**Глава 11. Эмоциональное оружие** · 10 из 12
**Глава 11. Эмоциональное оружие**
~10 мин · Сохранить место
Продолжайте с того же места
Войдите или создайте аккаунт, чтобы сохранять прогресс и возвращаться к начатым книгам на любом устройстве.
Войти и сохранить место Можно просто читать дальше — бесплатные главы открыты без входа.