Первые три дня после операции Лера чувствовала себя героиней дешёвого хоррора. В голове — лёгкое жужжание, как от трансформаторной будки за окном в летнюю ночь, когда всё замирает и слышно, как работают невидимые механизмы. Имплант спал. Ян сказал, что активирует его через неделю, когда отёк спадет, и мозг привыкнет к инородному телу. А пока — постельный режим, обезболивающие (от которых всё плыло, будто она смотрела на мир сквозь мутное стекло, а иногда и сквозь два мутных стекла), и странный привкус металла во рту — не железа, а именно металла, с оттенком алюминия и чего-то кислого.
Она жила в гостевой комнате клиники «Атлантис». Белые стены, окно в парк с голыми ноябрьскими деревьями, чьи ветви напоминали спутанные вены. За окном иногда пробегали белки — рыжие, шустрые, с пушистыми хвостами. Они прыгали с ветки на ветку, и Лера завидовала их лёгкости. Кнопка вызова медсестры — белая, пластиковая, с потёртой надписью «Вызов». И тишина. Такая тишина, что слышно, как растут волосы на выбритом участке головы. Каждый миллиметр — крошечный щелчок, едва уловимый, но назойливый.
На второй день Лера попросила зеркало. Медсестра принесла маленькое ручное зеркальце в пластиковой оправе — из тех, что раздают в самолётах. Лера посмотрела на себя: бледное лицо, синие круги под глазами — такие глубокие, будто кто-то продавил их пальцами, — сухие потрескавшиеся губы. Волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, спутались и выглядели как птичье гнездо после бури. И на макушке — аккуратный квадрат пластыря телесного цвета, под которым спрятана точка входа. Она провела пальцем по краю пластыря. Ничего не чувствовала, кроме тупой тяжести, будто кто-то положил в череп маленький камешек. Не больно. Противно. Как будто внутри поселился чужой, который не шумит, но напоминает о себе постоянным присутствием.
— Как вы себя чувствуете? — спросила медсестра (её звали Галина Петровна, как выяснилось, и она когда-то работала в нейрохирургии Боткинской больницы). — Головокружение? Тошнота?
— Всё плывёт, — честно ответила Лера. — И иногда кажется, что кто-то говорит на ухо. Не слова — просто шёпот. Без смысла.
Галина Петровна кивнула, записала что-то в карту.
— Нормально. Мозг привыкает. Может быть, слуховые галлюцинации в первые дни. Не пугайтесь. Они пройдут.
— А если не пройдут?
— Тогда придётся перекалибровать имплант. — Медсестра улыбнулась, но в её глазах Лера заметила тень. Не страх — осторожность. — Но Ян Сергеевич сказал, что всё будет в порядке. Он никогда не ошибается.
Лера хотела спросить «никогда?», но не стала. Она уже поняла, что в Академии Стерха к Яну относились не как к врачу или директору — как к пророку. Или как к палачу, которого боятся, но уважают.
На третий день пришла Алина.
Лера услышала её голос ещё в коридоре — звонкий, как колокольчик, только более резкий, с металлическими нотками, которые появлялись, когда Алина злилась или нервничала. Она узнала бы этот голос из тысячи: именно так Алина кричала в лаборатории, когда Филипп случайно залил кофе на их общий проект («Ты идиот! Ты понимаешь, что мы это два месяца настраивали?!»), и именно так она шептала Лере в ухо на защите диплома («Дыши, мы всё сдадим, они ничего не понимают»).
— Где она? Я её бывшая лаборантка, у меня допуск от Яна Сергеевича. Пропустите, бога ради! Я не кусаюсь, я просто хочу увидеть свою подругу, которая сошла с ума и вживила себе чип в мозг, пока я работала в баре и разносила пиво!
Дверь распахнулась. Алина влетела в палату, как ураган: рыжие кудри рассыпались по плечам — она их не красила, и они отливали медью на свету, — зелёные глаза сверкали, рюкзак с нашивками «Сохрани спокойствие и займись наукой» хлопал по спине. На ней был потрёпанный свитер оранжевого цвета, который Лера подарила ей на день рождения три года назад, и джинсы с дырками на коленях. Она замерла на пороге, увидев Леру в больничной пижаме с бинтом на голове и капельницей в руке.
Рот Алины приоткрылся. Зелёные глаза расширились, наполнились влагой.
— Ты чокнулась, — выдохнула Алина. Голос сел, потерял металлические нотки, стал почти детским. — Ты реально чокнулась, Лера. Чип в мозг? От мужика, которого знаешь три дня? Это же клиника! Это же... — Она запнулась, подбирая слово. — Это же секта!
— Доброе утро, Алин, — устало улыбнулась Лера. — Я тоже рада тебя видеть.
Алина села на край кровати — осторожно, как будто боялась, что Лера рассыплется от прикосновения. Взяла её за руку. Пальцы у Алины были всегда тёплыми — как печёные яблоки, помнила Лера. Но сейчас они дрожали. Мелко, часто, как осиновый лист на ветру.
— Я прочитала контракт, что ты подписала. — Алина вытащила из рюкзака распечатанные листы — несколько страниц, скреплённых скрепкой, с пометками на полях красной ручкой. Тряхнула ими перед лицом Леры. — Это не контракт. Это кабала. Послушай: «Академия Стерха имеет право на мониторинг нейронной активности в любое время без предварительного уведомления». «Участник не может покинуть проект без письменного разрешения руководства». «Любые побочные эффекты, включая психические расстройства, потерю памяти или инвалидность, не являются основанием для компенсации». Ты понимаешь, что это? Это не наука. Это рабство. Это...
— Что это? — Лера откинулась на подушку. Голова кружилась, даже когда она лежала. Потолок плыл, белые квадраты плитки складывались в шахматную доску.
— Это секта, Лера. Настоящая секта. Как «Неваляшка» в девяностых или «Последователи Сириуса». Там тоже сначала давали деньги и обещали технологии, а потом люди пропадали. — Алина сжала её руку. — Лера, посмотри на меня. Ты же умная. Ты — гений тактильного инжиниринга. Кирилл Андреевич называл тебя вундеркиндом. Зачем ты это подписала? Ты хоть понимаешь, что теперь они могут делать с тобой всё, что захотят?
Лера промолчала. Она и сама не знала ответа. Или знала, но боялась признаться. Внутри, там, где жил имплант, пульсировало что-то тёплое — чужое, но ставшее родным. Не её. Яна. Он сейчас был в соседнем крыле, работал с данными операции, и его концентрация ощущалась как ровный гул — как мотор, который работает на холостых оборотах. Спокойствие. Почти счастье. Лера вдруг поймала себя на том, что хочет поймать эту волну и остаться в ней навсегда. Спрятаться в его спокойствии, как в одеяле.
— Ты какая-то странная, — заметила Алина. — Глаза как у зомби. Или как у влюблённой дуры. — Она отпустила руку Леры и отодвинулась. — Лера, ты в порядке? Ты меня слышишь?
— Просто устала, — ответила Лера. — И обезболивающие. Они дурманят. Я иногда вижу вещи, которых нет. Например, сейчас мне кажется, что на стене — лицо. Видишь?
Она кивнула на белую стену напротив. Алина обернулась. На стене ничего не было — только ровная белая поверхность, чуть желтоватая в углах.
— Там ничего нет, — сказала Алина тихо.
— А мне кажется, что есть. — Лера закрыла глаза. — Но это пройдёт. Галина Петровна сказала, что это нормально.
— Это не нормально! — Алина вскочила, прошлась по палате — три шага туда, три обратно, как тигр в клетке. — Лера, ты не понимаешь. Он тебя зомбирует. Этот твой... Ветров. Он тебя гипнотизирует, что ли? Или вживил не только чип, но и какой-то... я не знаю... передатчик, который управляет твоими эмоциями?
В дверях появился Ян.
Он стоял в тёмных джинсах и серой футболке с длинным рукавом, без обычной брони из свитера. Лера заметила, как Алина выпрямилась, окинула его быстрым взглядом — оценивающим, женским, но враждебным. Как кошка, которая увидела чужого кота на своей территории. Ян не выглядел угрожающе. Он выглядел усталым — под глазами залегли глубокие тени, щетина на подбородке стала длиннее, чем обычно. Но в его позе было что-то неуловимо хищное. Как будто он знал, что Алина — враг, и готовился к атаке, но не показывал этого.
— Алина Филипповна? — спросил он. Голос ровный, нейтральный. — Я Ян. Спасибо, что пришли.
— Я пришла забрать Леру. — Алина встала, скрестила руки на груди. Её поза была закрытой, защитной — Лера узнала этот жест: Алина так стояла перед экзаменационной комиссией, когда ей задали каверзный вопрос про квантовые точки. — Ваша Академия — это какой-то культ смерти. Марк Стерх убил жену. Вы вживляете людям чипы без этического комитета, без лицензии, без контроля. Это незаконно. Я поговорила с юристом — он сказал, что такой контракт не имеет силы в суде. Я заберу Леру сегодня же, и вы не сможете ей помешать.
Ян не изменился в лице. Только наклонил голову, как пёс, который слышит незнакомый звук и пытается понять, опасен ли он. Медленно, почти лениво, он вошёл в палату и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине.
— Всё законно, — сказал он мягко. Голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Лера подписала информированное согласие. Проект финансируется через офшоры, и юрисдикция у нас — не Россия. А что касается Марка Стерха... — Он помолчал, глядя на Алину в упор. Его глаза потемнели, золотые искры погасли. — Его жена Вера была больна. Рак мозга. Четвёртая стадия. Глиобластома — самая агрессивная форма. Шесть месяцев жизни, и каждый день — агония. То, что он сделал на сцене, — это не убийство. Это эвтаназия. Которую она попросила. И которую он исполнил как перформанс — последний танец. Последний жест любви.
Тишина. Лера перевела взгляд с Алины на Яна. Она не знала этой версии. Кирилл Андреевич рассказывал ей о Стерхе, но упоминал только «трагическую случайность», «неудачный реквизит», «психическое расстройство». Никто не говорил о раке. Никто не говорил о глиобластоме. Имплант молчал — Ян держал свои эмоции под контролем, — но Лера вдруг почувствовала, как у него внутри что-то сжалось. Боль. Стыд. И гнев, направленный не на Алину, а на самого себя. За то, что он рассказывает это. За то, что не может молчать. За то, что Вера умерла, а он остался.
— Вы врёте, — сказала Алина, но голос её дрогнул. Она отступила на шаг, упёрлась спиной в стену. — Это не может быть правдой. Это слишком... удобно.
— Я не вру, — ответил Ян. — У меня есть медицинские документы. Выписки из онкологического центра. И письмо Веры, написанное за день до смерти. Она просила Марка сделать это. Она умоляла его. — Он помолчал. — Я держал её за руку, когда она умирала. Я чувствовал её страх и её облегчение. Вы не представляете, что такое смотреть, как человек благодарит тебя за то, что ты позволил ему умереть.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Лера смотрела на дверь, качающуюся на петлях. Версия об эвтаназии всё переворачивала. Если это правда, то Марк Стерх не монстр. Или монстр, но любящий. Как Ян? Она не знала. Имплант молчал, но внутри, под черепом, зажглась новая эмоция — любопытство. Острое, почти болезненное.
←
Запах дождя на твоей коже
**Глава 4. Обратная связь** · 4 из 12
**Глава 4. Обратная связь**
~7 мин · Сохранить место
Продолжайте с того же места
Войдите или создайте аккаунт, чтобы сохранять прогресс и возвращаться к начатым книгам на любом устройстве.
Войти и сохранить место Можно просто читать дальше — бесплатные главы открыты без входа.