На седьмой день после операции Ян снял бинт.
Лера сидела на кушетке в его кабинете — том самом, с ретортой, где плавала сухая гвоздика, и фотографией падающих танцоров на стене. За окном был серый ноябрьский полдень, снег падал крупными хлопьями, и лес за стеклом казался чёрно-белой фотографией. В кабинете было тепло — старая батарея шипела и стучала, как живая. Пахло табаком, гвоздикой и ещё чем-то сладковатым — может быть, мёдом, который Ян добавлял в чай.
Она сидела на кушетке, обхватив колени руками. На ней была та же водолазка, в которой она пришла в первый раз, — высокая, чёрная, закрывающая шею. Волосы, отросшие за неделю, торчали в разные стороны, и Лера чувствовала себя неопрятной, неухоженной. Но ей было всё равно. Внутри пульсировал имплант — тихо, ровно, как второе сердце, которое она ещё не научилась слушать.
Ян подошёл сзади. Она не слышала его шагов — он двигался бесшумно, как хищник, — но почувствовала его присутствие по лёгкому изменению давления воздуха. И по тому, как имплант вдруг загудел чуть громче — его эмоции всегда влияли на чип, даже когда он не отправлял их намеренно.
Он коснулся её головы. Пальцы были осторожными, прохладными, чуть дрожащими. Лера замерла, боясь пошевелиться. Она чувствовала каждое прикосновение — не кожей, а тем местом под черепом, где спал чип. Пластырь отклеился с тихим треском, и воздух коснулся обнажённой кожи.
— Зажило хорошо, — сказал Ян. Его голос был низким, чуть хриплым, как всегда по утрам. — Шрам будет незаметным, если не выбривать волосы на этом месте. Через месяц его почти не будет видно.
— Мне плевать на шрам, — ответила Лера. Она повернулась, чтобы видеть его лицо. — Когда активируем?
Он посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах — золотые искры, но сегодня они казались не тёплыми, а тревожными, как сигнальные огни на взлётной полосе в тумане. Под левым глазом — тень, на скулах — щетина, которую он не сбривал уже два дня. Он выглядел так, будто не спал больше суток.
— Сейчас, — сказал он. — Но предупреждаю: первые минуты будут странными. Вы почувствуете всё, что чувствую я. Без фильтра. Без защиты. Это может быть... невыносимо.
— Что значит «невыносимо»?
— Это значит, что вы можете испугаться. Или заплакать. Или захотеть вырвать имплант. — Он говорил спокойно, будто описывал погоду. — Мои эмоции не такие, как у обычных людей. Они слишком старые. Слишком глубокие. Я носил их годами, и они стали частью меня. Вам они покажутся чужими.
— Я готова, — сказала Лера, хотя внутри всё сжалось. Желудок скрутило в тугой узел, и она пожалела, что съела на завтрак овсянку. — Я не из хрусталя.
Ян кивнул. Подошёл к ноутбуку, подключил небольшой прибор — плоскую коробочку из чёрного пластика с магнитным кольцом на конце. Прибор напоминал старый MP3-плеер, только без экрана и с толстым кабелем. Лера смотрела, как он соединяет провода, как проверяет соединения — быстро, уверенно, как человек, который делал это сотни раз.
— Сядь ровно, — сказал он. — И не двигайся.
Он коснулся приборами её кожи за ухом — там, где под кожей прятался порт для подключения. Лера ощутила короткий электрический укол, как если бы прикусила фольгу от шоколадки. Язык заныл, во рту появился металлический привкус.
А потом мир перевернулся.
Сначала пришла боль. Не физическая — душевная. Она была липкой, тёмной, пульсирующей, как гнойник, который назрел и вот-вот прорвётся. Лере показалось, что кто-то сжал её сердце в кулаке и медленно выжимает, как губку, — сначала капля за каплей, потом сильнее, быстрее, невыносимее. К горлу подступила тошнота. Воздух стал тяжёлым, как вата.
И вместе с болью пришли образы.
Лера увидела вспышку: белая сцена, залитая светом, как в операционной. Аплодисменты — глухие, далёкие, как шум прибоя. Женщина в чёрном платье падает, и из её груди торчит рукоятка кинжала. Не лезвие — рукоятка. Лезвие внутри. Кровь растекается по чёрной ткани, делая её ещё чернее, и Лера понимает: это не бутафория. Это настоящая кровь. Она пахнет железом и чем-то сладким — переспелыми яблоками, которые упали на землю и начали гнить.
И рядом — Ян. Молодой, без морщин, без теней под глазами. Он стоит за кулисами, в трёх метрах от падающей женщины. Его лицо белое, как мел, глаза расширены, руки дрожат. Он держит её за руку — ту самую, женщину в чёрном. Он чувствует её страх. И её облегчение.
— Выключи! — крикнула Лера. Она не узнала свой голос — он был высоким, тонким, как у ребёнка, который потерялся в толпе. — Пожалуйста, выключи!
Ян мгновенно отключил прибор. Боль исчезла, оставив послевкусие — как ожог от горячей сковородки, который не проходит часами, пульсирует и ноет при каждом движении. Лера согнулась пополам, схватившись за грудь. Дышать было трудно. Лёгкие отказывались наполняться.
— Простите, — сказал Ян хрипло. Он стоял рядом, но не касался её. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. — Я не думал, что будет так сильно. Я поставил усилитель на максимум. Я хотел, чтобы вы поняли.
— Что я должна была понять? — Лера подняла голову. По щекам текли слёзы — она не заметила, когда начала плакать. — Что вы — убийца? Что вы смотрели, как женщина умирает, и ничего не сделали?
— Я хотел, чтобы вы поняли, что я видел. — Он отвернулся к окну. За стеклом падал снег, белый и безмолвный. — И что я чувствовал. И чувствую до сих пор.
Лера смотрела на его спину. На то, как напряжены лопатки под серой футболкой. Как левое плечо чуть ниже правого — старая травма, которую он получил, наверное, ещё в Академии. Впервые он выглядел не загадочным, не опасным, не притягательным. Он выглядел сломанным. Обычным человеком, который однажды не смог спасти.
— Что это было? — спросила она тихо. — Воспоминание?
— Да. О том дне, когда умерла Вера Стерх. — Он не оборачивался. — Я был там. Не на сцене — за кулисами. Я держал её за руку, когда Марк вонзил кинжал. Я чувствовал её страх и облегчение одновременно. С тех пор эта боль со мной. Каждую ночь. Каждый раз, когда я закрываю глаза.
Лера выпрямилась. Слёзы высохли, оставив на щеках солёный след.
— Вы поэтому ушли в цифру? — спросила она.
— Я поэтому сделал себе имплант. — Он повернулся. Глаза блестели, но он не плакал. Слёзы были где-то внутри, запертые на замок, как звери в клетке. — Чтобы никогда больше не отключаться от чужих эмоций. Чтобы помнить. Чтобы не стать таким, как Марк. — Он помолчал. — Может, вы не подходите для этого проекта. Я могу удалить имплант. Это займёт час. Вы вернётесь к своей обычной жизни.
— К какой? — Лера усмехнулась. — К «Кубику Рубика»? К рябиновому чаю? К Максу, который называет мои перчатки секс-игрушкой для гиков? Нет. Делайте снова. Но медленнее. И без усилителя.
Он посмотрел на неё долго. Так долго, что Лера начала считать про себя — раз, два, три, четыре... На десятом счёте он кивнул.
Второй сеанс был легче. Ян откалибровал прибор на минимальную мощность, и эмоции приходили не как ураган, а как лёгкий ветерок. Лера научилась отодвигать их на задний план, представляя их как ненужные окна на компьютере — нажми на крестик, и закроется. Не получалось сразу: иногда она чувствовала чужую боль как свою, и тогда приходилось делать паузу, дышать, напоминать себе: «Это не моё. Это его. Я просто проводник».
Ян показывал ей картинки на экране ноутбука — счастливые, грустные, страшные, смешные, — а она называла эмоции, которые чувствовала через имплант.
— Страх, — сказала Лера на фотографию падающего человека. — Но не паника. Тоска. Сожаление. Он не боится смерти. Он боится, что его забудут.
— Точно, — кивнул Ян. — Это фото умирающего от рака. Он согласился на эксперимент за неделю до смерти. Хотел, чтобы его эмоции сохранили для науки.
Лера посмотрела на фотографию ещё раз. Мужчина лет шестидесяти, лысый, худой, с трубками в носу. Но глаза — живые. Ясные. Почти счастливые.
— Он не боялся, — сказала она. — Почему?
— Потому что он знал, что его смерть не будет напрасной. — Ян перелистнул на следующее фото. — А это — женщина, которая потеряла ребёнка.
Лера посмотрела. Женщина лет тридцати, сидит на скамейке в парке, смотрит в пустоту. Лицо спокойное, но Лера почувствовала через имплант такую боль, что у неё перехватило дыхание. Это была не острая боль — она притупилась со временем, превратилась в тупую, ноющую, которая никогда не пройдёт. Как камень в ботинке, который нельзя вытряхнуть.
— Пустота, — сказала Лера. — Она не чувствует ничего. Только пустоту.
— Ты чувствуешь, — тихо сказал Ян. — Ты очень хорошо чувствуешь. Лучше, чем я ожидал.
В конце сеанса он сказал:
— Завтра начнём обучать нейросеть. Ты будешь передавать эмоции через перчатки. А пока — отдыхай. И ешь. Ты похудела за эту неделю.
Лера вернулась в свою комнату. Легла на кровать, закрыла глаза. Имплант гудел тихо, как спящий кот. Она попробовала сама вызвать эмоцию — отправить её Яну. Сосредоточилась на благодарности. Представила, как тёплая волна поднимается от груди к затылку, к импланту, и выплёскивается наружу. Ничего не вышло. Только слабая вибрация в затылке, как будто кто-то щекотал её изнутри.
— Научусь, — прошептала она.
И заснула с улыбкой, впервые за долгое время чувствуя, что не одна.
*
На следующее утро, когда Лера пила кофе в столовой (чёрный, горький, с корицей — единственное, что ей нравилось здесь, потому что он напоминал о доме), дверь распахнулась от удара ногой.
Она узнала его по походке — лёгкой, пружинистой, хищной, как у кота, который вышел на охоту и знает, что добыча никуда не денется. Белобрысый, в дорогом пальто цвета верблюжьей шерсти (явно итальянском, сшитом на заказ), с улыбкой крокодила, обнажающей слишком белые зубы. Эдуард Крестовский.
— Лерочка, — пропел он, и его голос разлился по столовой, как тёплый мёд — приторный, липкий, от которого хочется вытереть рот. — Ну и во что ты вляпалась?
Лера замерла. Чашка с кофе задрожала в руке, горячая жидкость плеснула на пальцы, но она не почувствовала боли — только холод в груди. Тот самый холод, который она чувствовала каждый раз, когда видела его в «SensoryWave». Холод страха, смешанного с отвращением.
— Эдуард, — выдавила она. — Что вы здесь делаете?
— Пришёл спасать вас от сектантов. — Он сел напротив, не спрашивая разрешения, и скинул пальто на спинку стула. Под ним оказался безупречный костюм-тройка — тёмно-синий, с галстуком-бабочкой, явно от британского портного. — Этот Ветров — бывший ученик Стерха. А Стерх, как вы знаете, убил свою жену. Вы в курсе, что у Марка Стерха была диагностирована параноидная шизофрения? И что он состоял на учёте в ПНД двадцать лет? Нет? А Ян Ветров был его любимым учеником. Говорят, он помогал ему с последним перформансом.
Лера поставила чашку, чтобы не расплескать. Кофе плескался о края, коричневые капли падали на скатерть.
— Откуда вы знаете? — спросила она. Голос не дрожал — она тренировала этот тон два года.
— У меня свои источники. — Крестовский наклонился ближе, понизил голос до конфиденциального шёпота. Лера почувствовала запах его одеколона — дорогого, с нотами бергамота и кожи, — и её затошнило. — И этот ваш Ян — он опасен. Я подал иск о незаконной медицинской процедуре. Завтра клинику опечатают. Вы поедете со мной как свидетель. Я дам вам настоящую работу. Не эту клоунаду.
Лера посмотрела на дверь, за которой, она знала, стоял Ян. Имплант вдруг пронзила острая вспышка: ярость. Такая, что Лера испугалась не на шутку. Она почувствовала, как у Яна внутри поднимается что-то тёмное, давно сдерживаемое — желание ударить, разбить, уничтожить. Не абстрактное — конкретное. Разорвать Крестовского в клочья. Она почувствовала, как его кулаки сжались, как хрустнули костяшки. Но он сдержался. Только замер за дверью, как тигр перед прыжком, и не двигался.
— Уходите, — сказала Лера Крестовскому. Голос стал твёрже, чем она ожидала. — Сейчас же. Иначе я вызову охрану.
— Не уйду, пока вы не скажете, что поедете со мной. — Он накрыл её руку своей. Ладонь у него была липкой, влажной, с холодными пальцами — как у мёртвой рыбы. — Лера, я дам вам всё. Финансирование, команду, доступ к квантовым вычислениям. Вы вернётесь в «SensoryWave» с повышением. Забудете про этот культ смерти. Про этого психопата, который вживил вам в мозг непонятно что. Поехали.
Лера выдернула руку так резко, что задела чашку. Кофе пролился на скатерть, растекаясь коричневым пятном, похожим на карту неизвестной страны. Горячая жидкость попала на пальцы Крестовского, и он отдёрнул руку с тихим шипением.
— Вы меня слышали? — сказала Лера, глядя прямо в его наглые голубые глаза. — Вон. Сейчас же. Иначе я не только вызову охрану — я расскажу всем в «SensoryWave», как вы пытались украсть мою технологию. И как вы подставили меня два года назад.
Крестовский поднялся медленно, как нехотя. Поправил пальто, одёрнул пиджак. Усмехнулся — той же крокодильей улыбкой, которая не касалась глаз.
— Вы ещё пожалеете, Лерочка. И не раз. Он вас уничтожит, как Стерх уничтожил Веру. — Он взял со стола салфетку, вытер пальцы и бросил её в пятно кофе. — Только тогда я не приду спасать.
И вышел, хлопнув дверью.
Лера осталась одна. Сердце колотилось так, что она слышала пульс в ушах — глухой, ритмичный, как метроном. Она подняла глаза и увидела Яна — он стоял в дверях столовой, бледный, с побелевшими костяшками. Его лицо было непроницаемым, но Лера чувствовала через имплант, что происходит внутри: гнев, который он подавлял, страх, который он прятал, и что-то ещё — ревность. Острая, как нож.
— Вы всё слышали? — спросила Лера. — Вы подслушивали?
— Я проверял камеры. Увидел его на входе и прибежал. — Ян вошёл, сел на место Крестовского, взял её руку — осторожно, как хрупкую вещь, которую боится разбить. — Он не врёт про диагноз Стерха. Марк действительно был болен. Но это не значит, что я такой же. Я не убивал Веру. Я не убивал никого.
— Я знаю, — сказала Лера. И удивилась, что говорит правду.
Ян посмотрел на неё. Имплант передал волну тепла — благодарность. И под ней, глубоко, страх. Не за себя. За неё. За то, что она в опасности из-за него.
— Мы должны ускорить обучение, — сказал Ян. — У нас мало времени. Крестовский не отступится. Он будет давить через суд, через полицию, через связи. Нам нужно, чтобы «Вера» заработала как можно скорее.
Лера кивнула. И впервые сама сжала его руку в ответ.
— Тогда начнём сегодня вечером, — сказала она. — Я не боюсь.
Ян улыбнулся — той самой открытой улыбкой, от которой у неё замирало сердце. В этой улыбке не было ни маски, ни защиты. Только человек, который боится, но идёт вперёд.
— Знаю, — сказал он. — Вы никогда не боялись по-настоящему. Только притворялись.
Лера хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. Она боялась многого — высоты, темноты, одиночества. Но не этого. Не его. Не той безумной, опасной, невозможной жизни, которая открылась перед ней.
— Когда вечером? — спросила она.
— В восемь. В лаборатории. — Он встал, поправил манжет. — И, Лера?
— Да?
— Спасибо, что не ушли с ним.
Она посмотрела на дверь, за которой скрылся Крестовский. Потом на Яна.
— Не за что, — сказала она.
И улыбнулась.
←
Запах дождя на твоей коже
**Глава 6. Чужая боль** · 6 из 12
**Глава 6. Чужая боль**
~10 мин · Сохранить место
Продолжайте с того же места
Войдите или создайте аккаунт, чтобы сохранять прогресс и возвращаться к начатым книгам на любом устройстве.
Войти и сохранить место Можно просто читать дальше — бесплатные главы открыты без входа.