Нож у трактирщика был тупой.
Я поняла это, когда коса повисла на последних прядях. Толстая, каштановая, до пояса, она тянула голову назад, как упрямая кобыла тянет повод.
— Ну же, — прошептала я отражению. — Ну же, родная.
Из мутного жестяного зеркала на меня смотрели собственные глаза, позеленевшие от злости. Свеча коптила. За стеной храпел возчик. Внизу, в общем зале «Сломанного колеса», кто-то пьяно тянул песню про рыбачку. Не сказать, что располагающая для уважающей себя девушки атмосфера... То, что надо!
Я стиснула зубы и полоснула ещё раз.
Коса упала мне на колени — тяжёлая, тёплая, живая. Двадцать лет я её растила. Мама по праздникам вплетала в неё вереск. Николас, мой брат, дёргал за неё, когда я обгоняла его на деревьях.
Я не заплакала.
Ну, почти.
— Это просто волосы, Ника, — сказала я сама себе вслух. — Отрастут.
Голос дрогнул. Отлично. Просто блестяще. Будущий кадет боевой академии рыдает над косой. Обхохочешься…
Остальное я обкромсала как смогла: криво, ступеньками, за ушами торчало. Ник бы хохотал до икоты. Потом отобрал бы нож и подровнял. Он всегда был аккуратнее меня.
Был?
Нет. Есть!
Я сжала половинку амулета на шее. Бронзовый полумесяц с гравировкой «Н и Н», вторая половинка висела на шее у брата. Металл был чуть тёплым. Не горячим, как в детстве, когда Ник сидел в соседней комнате, но и не ледяным, как в те дни, когда я боялась на него смотреть.
Значит, жив.
Три недели назад его конь по-имени Ветрогон вернулся домой один. Он стоял у ворот поместья, весь в грязи, измотанный, с порванным поводом, и тихо, тревожно ржал. Отец вышел на крыльцо, опираясь на трость. Тогда я впервые увидела, как он стареет — за один короткий, мучительный вдох...
В седельной сумке нашлись рубашки, хлеб и письмо с королевской печатью о призыве на службу в военную академию. И смятый клочок бумаги, где были выведены два слова чужим корявым почерком:
«Не приезжай».
Ник поехал, конечно. Он никогда не слушал такие предупреждения. Да и кто в здравом уме откажется от учебы в королевской военной академии? Никто. Даже если учёба эта по-принуждению…
Тракт обыскали. Стражники развели руками и вежливо намекнули нашему отцу — барону Дейну, — что юноши иногда сбегают от долга. Отец кричал на них так, что потом неделю не вставал с кровати. Здоровье уж было не то… А исчезновение ника подкосило его ещё больше. Ситуацию, конечно, замяли. Но искать отец не перестал. Да и я тоже.
Тем временем, место в Грифоньем Утёсе ждало Николаса Дейна до конца этой недели. Не явится — вычеркнут. Вычеркнут — роду конец: позор, долги короне, проданный дом, гонения и как итог — наш прекрасный вереск под чужим плугом.
Поэтому отцу я сказала, что еду к тётке, якобы, чтобы пережить пропажу брата-близнеца. А сама оказалась здесь. В таверне у подножия Грифоньего Утёса.
Я размотала полотно, длинную крепкую полосу. Обмотала ей грудь раз, другой, третий и затянула так, что заныли рёбра.
— Дышать не обязательно, — сообщила я зеркалу. — Парни же мало дышат, у них организм вообще по-другому работает. И думают они мало.
Мундир Ника пах домом. Серо-синее сукно, грифон на груди, пуговицы до горла. Портной в Вересковой марке шил его на брата, потому на мне в плечах он висел. Рукава пришлось подвернуть внутрь и прихватить нитками.
Я застегнулась и расправила плечи. Сложила символ пальцами и запустила тонкую струйку ветра в своё горло. Магия облепила его, позволяя слегка изменить голос. Я прокашлялась и сказала более низким, мальчишеским голосом с лёгкой хрипотцой:
— Николас Дейн. Прибыл!
Получилось. Почти Ник. Только младше, тоньше и с белым шрамом на подбородке. Это память о вязе, с которого я сорвалась в восемь лет, когда хотела обогнать брата.
Рука сама потянулась за ухо поправить косу. Пальцы схватили воздух.
— Привыкай…
К Утёсу я подъехала к полудню.
Он выступал из тумана постепенно. Сначала появлялся крик чаек, потом запах соли и мокрого камня, затем чёрные башни над обрывом. Внизу ревело море. Ветер с воды бил так, что лошадь прижимала уши. Мой ветер рванулся ему навстречу, как пёс с цепи. Но я его придержала. Не сейчас и не здесь…
Ворота стояли на самом краю: высокая арка из чёрного камня, а на столбах сидели два каменных грифона. Огромные, с поджатыми лапами и клювами, которыми можно перекусить лошадь. Брр...
У арки толпились новенькие. Кто с отцом, кто со слугой, кто, как я, один. Все выше меня. Все шире.
— Следующий! — рявкнул привратник, седой сержант с багровым носом. — Имя!
Я шагнула вперёд, надеясь, что магия ветра в горле не выдаст меня раньше времени.
— Николас Дейн. Вересковая марка.
— Ладонь на камень.
Под аркой из земли торчал гладкий чёрный выступ. Я положила на него руку. Камень был холодным, как полы утром в погребе отца, где мы часто прятались с Ником от слуг.
Грифоны повернули головы. Медленно, со скрежетом, осыпая каменную крошку. Глаза у них вспыхнули жёлтым. Оба смотрели прямо на меня.
Сердце ухнуло в сапоги...
Мы с Ником всегда были одинаковыми. Нас путали няньки, собаки, старый конюх и иногда даже собственные родители, когда мы притворялись друг другом. «Одна душа на двоих», — смеялась мама. Я поставила всё на то, что древний камень был не умнее нашего конюха.
Но если я ошиблась, меня схватят прямо здесь. Женщина под видом кадета. Измена Уставу.
Грифоны смотрели. Я не дышала.
Потом левый моргнул: каменное веко опустилось с глухим стуком. И обе каменные птицы вдруг отвернулись.
— Проходи, Дейн, — буркнул сержант. — Не стой столбом.
Я прошла на ватных ногах. В голове звенело одно: «Я внутри. Ник, я внутри!»
От ворот к замку вела тропа над обрывом. Узкая, двоим едва разойтись: слева скала, справа пустота и далеко внизу белая пена. Я шла и смотрела на море. Зря.
Сверху раздался клёкот, и тень накрыла тропу. Я подняла голову. Серые крылья во всё небо: молодой грифон неуклюже, боком шёл на посадку к уступам. Его крыло ударило меня в плечо.
Мир опрокинулся.
Я успела позвать ветер. Он рванулся ко мне, но поток от грифоньих крыльев разорвал его в клочья. Сапоги поехали по влажному камню. Пальцы вцепились в край тропы. И я повисла.
Подо мной не было ничего. Только ветер, чайки и море, которое ждало, пока я неуклюже сорвусь и разобьюсь. Пальцы скользили, камень резал ладони. Я хотела закричать и не смогла: горло сжалось.
«Глупо, — успела подумать я. — Как же глупо я решила умереть! Пройти ворота и упасть с тропы — потрясающе!»
Что-то рвануло меня вверх за шиворот.
Воротник впился в горло, мундир затрещал. Меня выдернули, как котёнка из бочки, и поставили на тропу. Ноги подогнулись, я упала на колени, хватая ртом воздух.
Между лопаток, сжимая мою одежду, лежала чужая ладонь. Тяжёлая и горячая. Она держала крепко, не давала ни дёрнуться, ни свалиться обратно, и от неё по спине бежали мурашки. Пахло грозой. Разряженным воздухом, который бывает над вересковым полем за миг до первой молнии: острым, свежим, опасным. И ещё чем-то тёплым, смолистым. Кедром?
Я подняла взгляд.
Парень передо мной был таким высоким, что мне пришлось запрокинуть голову. Чёрные коротко стриженные волосы, одна прядь падала на лоб, левую бровь пересекал шрам, а на плече серебрился капитанский шнур.
И глаза. Серые, как сталь клинка. Холодные до мурашек.
Он смотрел на меня сверху вниз, как смотрят на таракана, случайно упавшего в кашу.
— Живой? — спросил он. Голос был низкий и спокойный. Ни капли тревоги.
— К-кажется, — выдавила я. И чуть не забыла, что должна была контролировать голос. — Кажется, да.
— Жаль, — сказал он. — Возни было бы меньше.
У меня отвисла челюсть. Ну и нахал!
Он убрал руку. Там, где она лежала, горело так, что я едва удержалась, чтобы не потрогать.
— Меня вообще-то сбил ваш грифон, — сказала я.
— Он не мой.
— Всё равно! Научите его смотреть, куда садится!
В его глазах что-то мелькнуло. Искра, голубая и яркая, похожая на разряд. Я моргнула, но её уже не было. Он взял меня за ворот и одним движением поставил на ноги. Я пошатнулась. Вот только подхватить меня он даже не подумал. Ну да, на что я рассчитывала-то?
Окинул меня взглядом. Задержался на лице на долю мгновения дольше, чем мне бы понравилось.
— Первый курс, — сказал он.
— Да.
— Сколько тебе, птенец? Пятнадцать?
— Двадцать!
— Не похоже.
Он отряхнул ладони, видимо от меня, повернулся и пошёл к замку. Широкие плечи, плащ хлопал на ветру и шаг такой, что узкая тропа под ним казалась трактом. Через три шага он бросил, не оборачиваясь:
— Под ноги смотри, птенец. Не зевай.
Я стояла с разодранными ладонями, грязными штанами на коленках, униженной гордостью и тяжелым дыханием. В груди клокотало что-то горячее, и это была далеко не благодарность.
Ах ты… Невыносимый. Капитан Невыносимый!
— Эй, ты живой? — За спиной кто-то пыхтел, я обернулась. Крупный парень с мешком за спиной, тоже новенький, смотрел на меня круглыми глазами. — Я думал, всё, конец тебе!
— Я тоже, — честно сказала я.
— А знаешь, кто тебя вытащил? — Он понизил голос. — Хейл. Себастьян Хейл. Королевский пёс.
— Кто-о?
— Ты что, с луны упал? Бастард короля. У Чёрной пристани сжёг молнией сотню мятежников. Его даже свои боятся.
Я посмотрела туда, где за поворотом скрылся серый плащ. Спина всё ещё горела.
— Пусть боятся, — буркнула я. — Мне-то что.
В Большом зале было шумно и тесно. Вдоль одной стены расположилась плюс-минус сотня новеньких, напротив возвышался строй пятикурсников. Под сводами гулял сквозняк, на знамёнах качались вышитые грифоны.
Я встала с краю, поближе к выходу. Старая привычка: из любой беды надо знать, куда сматываться.
Комендант Грей — лысый, с седыми усами, прохромал к возвышению со свитком в руках.
— Птенцы! — Голос у него звучал как боевой рог, устрашающе. — По Уставу короля Леонарда II каждый из вас получит наставника. Он разделит с вами кров. Будет отвечать за вас жизнью и честью. Ваш позор — его позор. Ваша смерть — его смерть. Так было всегда. И так будет.
По рядам прошёл шорох.
Разделит кров… Я сглотнула. В письме о зачислении про это была одна строка и дома казалось: подумаешь! Ну, буду тише мыши! Сейчас же уже это не казалось ерундой… Как я раздеваться-то буду? А мыться?! Видимо, думать не умеют не только парни, но и я как-то недалеко от них ушла…
Комендант принялся зачитывать имена. Новенькие выходили, старшекурсники кивали, сформировавшиеся пары отходили в сторону. Тому крупному новичку с тропы достался такой же здоровяк, только с бородкой, и оба заметно повеселели.
Я искала глазами серый плащ. Не нашла и потому спокойно выдохнула. Может, он вообще не наставник. Может, капитанам не дают птенцов. Может…
— Николас Дейн!
Я шагнула вперёд.
— Здесь!
Комендант поднял глаза и посмотрел на меня. Почему-то помедлил. Потом прочёл ровным голосом, на весь зал:
— Наставник: кадет-капитан Себастьян Хейл.
И тогда Большой зал замолчал.
Сотня голосов, скрип сапог, сквозняк, трепыхающий знамёна — всё стихло разом. Только где-то внизу о скалы билось море.
У дальней колонны от стены отделилась высокая тень. А за моей спиной парень с тропы прошептал:
— Всё. Попал ты, парень.
