Поведение Себастьяна было странным. Я не знала, как это всё понимать. Было ли это — «я тебе поверил и думаю, что ты парень» или «я всё понял, а ты ври дальше»? Или он просто в принципе вот такой противный?
На какое-то время он успокоился и отстал от меня. Не загонял в купальни. Не пялился, когда я одевалась, — уходил сам, раньше, чем я успевала возмутиться. Только иногда я ловила его взгляд — долгий и тяжёлый — как туча над Вересковой маркой в покос: ещё не льёт, а сено уже пора убирать. Вот и я убиралась поскорее от этой опасности.
Конечно, я принимала его поведение на свой счёт. Потому что… а почему нет? Но должна была признать: дел у капитана было много. Может быть, ему просто было не до меня?
В утро гонки мне выпала смена в аэри — грифоньих гнёздах. Я по привычке звала их конюшней… Птенцы чистили уступы по очереди, и сегодня старый Йорген ворчал на меня одну. Я выгребала солому из гнезда Крошки. А эта наглая морда лежала рядом, вытянув лапы, и руководила.
— Левее. Там пахнет Булкой. Фу.
— Это твоё, вообще-то.
— Моё пахнет величием, — оскорбилась она.
— Ага… навозным.
Над уступом скользнула серебристая тень. Я подняла голову. Тонкая светлая грифоница, вся как иней на вереске, сделала круг над восточной стеной, над старым бастионом, и пошла на второй.
— Ого…
— Искра, — буркнул Йорген, не отрываясь от чистки ведра из-под трески. — Каждое утро так. И каждую ночь.
— Чья она?
— Была Лукаса Мёрна. Слыхал о нём?
Да, я слышала о нём. Мужики — те ещё сплетники! Стоит Уставу выйти — так мы зовём преподавательский состав за спиной — и весь Утёс тут же превращался в улей: жу-жу-жу, жу-жу-жу.
— Говорят, дезертир. А между собой все думают, что он мёртв.
— Говорят так, но чё они понимают... — Йорген сплюнул в солому. — Грифон всегда плачет по мёртвому, парень. Криком плачет, на три мили слыхать. А эта молчит.
— И что это значит?
Голос раздался у меня за спиной. Низкий, с хрипотцой. Я чуть не уронила вилы. Себастьян стоял на мостке, в лётной куртке нараспашку, Сумрак за его плечом смотрел на нас сверху вниз. Йорген повернул к нему единственный глаз, а я вытаращила свои два.
— Значит, Дейн, что он живой и искать нужно лучше. — Мрачно сказал капитан. Йорген закивал со знанием дела.
Ещё один пропавший? Не странно ли это?
— Ты завтракал? — спросил Себастьян. — Не видел тебя в трапезной сегодня.
— Сено считается?
— Так я и думал.
Капитан вытащил из кармана свёрток и сунул мне в руки. Внутри оказался ломоть свежего хлеба и несколько кусочков сыра.
— Ешь. Выгоришь на первом повороте — сам будешь виноват.
— А ловить меня не станешь что ли, капитан? — ухмыльнулась я, набивая рот хлебом и сыром. Стало так хорошо…
— Учись справляться сам. Я тебе не нянька.
— А так похож… — я улыбнулась ещё шире, слушая тяжёлый вздох Себастьяна.
— Работай быстрее. Скоро тренировка. — Они с Сумраком ушли из аэри с таким важным видом, что аж пинка под зад обоим дать захотелось.
— Могла бы и поделиться, — зло фыркнула Крошка.
Я тут же впихнула в рот остатки хлеба и сыра, едва сумев ответить:
— Фот ефё! Еф фвою выбу, дувная пфица!
Ущелье Ветров гудело, как печная труба в метель. Скальные иглы торчали из тумана, между ними чернели арки, а в самом конце, прямо на высоком пике Клыка, хлопал на ветру алый флаг.
— Магия разрешена! — гремел профессор Бёрн, перекрикивая ветер. — Таранить друг друга запрещено! Капитаны полетят над ущельем! Кто вытащит из беды птенца, тот его сам потом и выпорет! А после полетите кубарем из Утёса оба!
Птенцы засмеялись нервно. Тоб на Булке был привычного, зелёного цвета, как незрелое яблоко. Феликс поправлял воротник и следил, чтобы Шёлк повернулся к зрителям правильной стороной. Рядом топтались ещё двое. Мы же с Крошкой смотрели на всю эту затею с нескрываемым скептицизмом и осуждением.
Вот на кой чёрт оно нам с ней надо? Когда мне брата-то искать? Я только и делаю, что тренируюсь, что-то драю, снова тренируюсь, снова драю… А потом падаю замертво в кровать.
Николас, ты у меня ещё получишь, когда я найду тебя! За каждую ноющую мышцу получишь!
— Ставлю треску, что Дейн до первой арки-то не долетит, — громко сказал Гаррет. Он пялился на меня с нескрываемым высокомерием и скалился. — Его курица любит ронять седоков.
Кто-то гоготнул. Крошка подо мной зло зашипела.
— Гаррет. — Себастьян едва обернулся к плечу. — Ты должен быть в патруле над восточным гребнем. Я сам тебя туда ставил. Чтобы через секунду тебя здесь не было, кадет.
Гаррет выпрямился, словно ему в очередной раз вставили кол вместо хребта, и быстрым шагом пошёл к Головёшке. Я не успела позлорадствовать: Себастьян подошёл к Крошке. Она щёлкнула клювом у его плеча.
— Всё равно бесит эта важная задница, — сообщила мне Крошка. — Клюнуть, что ли?
— Только попробуй.
Себастьян проверил подпругу. Потом нагрудный ремень. Потом поднял взгляд к моему лицу, и его пальцы взялись за пряжку лётного шлема у меня под подбородком. Пряжка была застёгнута. Я сама проверила её дважды.
Он расстегнул её и застегнул заново. Медленно. Костяшки задели горло — там, где под кожей колотился пульс и где утром я вплетала ветер в голос. Я замерла. Если он почувствует, как неровно бьётся в груди…
Он почувствовал. Я видела это по тому, как сверкнули молнии в серых глазах.
— Не бойся. И вернись целым.
Я серьёзно кивнула в ответ. Себастьян перевёл взгляд на Крошку и добавил:
— Птица казённая. Жалко будет потерять. Так что, это приказ.
— Я не казённая! Я своя! — взвилась Крошка.
Он отошёл, вскочил на Сумрака и скрылся в небе, а я осталась сидеть и смотреть, ожидая начала гонки…
Свисток Бёрна прозвучал пронзительно. Пора! Крошка рухнула с края вниз, и мир перевернулся.
Ветер ударил в лицо ледяной стеной. Скалы понеслись навстречу, туман рвался на клочья под крыльями. Под коленями ходили сильные мышцы, и где-то в рёбрах тёплым огнём сидела грифонья радость — дикая, жадная, совсем не казённая.
В небе мой ветер был другим. На земле я выцеживала его по капле. Здесь он сам ложился под пальцы. Скакал, как молодая козочка.
Первую арку мы прошли четвёртыми. Вторую — третьими. Тобиас отстал, они с Булкой уж больно неповоротливые. Им бы с неба падать на врагов — и то больше проку будет.
Впереди белел Шёлк, и Феликс — честное слово! — на полном ходу помахал рукой зрителям. А Шёлк повернул голову, будто желал оценить: хорошо ли они смотрятся. Ц-ц… Мда…
С моря рванул кусачий ветер, когда Шёлк пошёл на снижение к арке. Ветер ударил по ним сильно, Шёлк врезался в арку крылом. Белые перья полетели фонтаном. Мне кажется, я даже слышала хруст.
Дыхание резко перехватило, когда Феликс вылетел из седла и начал падать вниз, в туман, раскинув руки и издавая громкий крик.
Я не думала. Рванула ветер со всех сторон сразу и бросила его под Феликса. Ветер сложился в плотный, тугой, как перина, ком прямо под ним. Его падение замедлилось, и я аккуратно уложила его на широкий уступ под аркой. Феликс сел, ошалело хлопая глазами. Живой.
Шёлк, издавая пронзительный крик, летел вниз.
— Скала! — заорала Крошка.
Арка, в которую врезался Шёлк, осыпалась прямо на нас. Глыбы полетели вниз, Крошка нырнула вбок, скала мелькнула в ладони от моего плеча, и правую руку от локтя до запястья протащило по камню. Боль была кошмарной, но короткой. Рукав разошёлся. По пальцам потекло тёплое.
Мы зависли над Феликсом, и я вскинула руки, образуя щит. Камни ударялись о него и падали вниз.
У меня из носа привычно побежала кровь… Висок прошило болью. В глазах на миг потемнело, но я держала щит. Иначе — мне, Крошке и Феликсу придёт конец.
В меня ударил чужой страх. Тяжёлый, с привкусом гари и пепла. Я вскинула голову. Чёрная тень Сумрака стремительно приближалась. К нам. Или ко мне? К Шёлку?
Себастьян смотрел на меня, и мне казалось, я видела сомнение: спасать меня или грифона со сломанным крылом? Я кивнула ему, мол: «лети, я цела, справлюсь». Много я на себя, конечно, взяла. Но у нас хотя бы был шанс.
Руки затряслись от очередного камня, ударившего по щиту, сердце колошматилось так быстро, что я думала — потеряю сознание. Крошка махала крыльями и кружилась, создавая больше ветра и помогая мне.
— Я тебе упаду! — шипела она. — Неделю будешь навоз мой чистить! Одна!
— Это не мотивирует… — промямлила я, держась из последних сил.
— Только попробуй руки опустить! Расскажу твоему капитану, что ты девчонка!
А вот это уже подействовало. В трясущихся руках появились силы, и я распрямила их, сопротивляясь давлению камней.
— Только попробуй! Шею пернатую сверну! — огрызнулась я в ответ.
Где-то внизу, в тумане, раздался клёкот Шёлка и Сумрака. Камнепад прекратился, я опустила руки, не чувствуя их. Форма снова была красной от крови…
Тобиас подоспел вовремя.
— Булка посильнее, — крикнул он мне. — Мы заберем Феликса.
Я же посмотрела на остаток маршрута и устало и даже как-то уныло промямлила:
— Проиграли.
— Держись, двуногая, — сказала Крошка, и в её голосе было столько ехидства, что я вцепилась в седло обеими руками. — Я знаю где тут пролезть можно.
Она прошла оставшиеся арки и нырнула под Клык, в щель, куда никто в здравом уме не полез бы. Но мы-то не такие! Мы-то безумные совсем!
Там, в темноте, дул поток — ровный, тёплый, бьющий снизу вверх.
— Тропа диких стай! — весело подметила Крошка. — Я всё тут знаю! Сейчас будет весело! Держись!
Мы влетели в поток ветра, бьющий мощным столбом. Нас подбросило так, что заложило уши. Меня одновременно тянуло вверх, а тело прибивало вниз. Я думала, меня расплющит!
— Крошка-а-а-а! — голосила я, уже молясь, чтобы расплющило и всё, хватит с меня этого Утёса, этой грифоницы и прочих бед.
— А-а-а-а? — верещала она в ответ да так весело, что я хотела удавить эту курицу.
Спустя минуту нас буквально выплюнуло к вершине Клыка. Флаг хлопал прямо перед нами. Я протянула руку и сорвала его с древка. Победа!
Я не помнила посадку. Но запомнила рёв кадетов. И как Бёрн стащил меня с седла, потряс, как грушу, и проорал в лицо:
— Дейн! Да вы с Крошкой рождены для виражей и опасных заданий!
Я же полагала, что с этого дня мы для них будем мертвы — фигурально! — но, видимо, зря надеялась…
Потом на меня налетел Феликс — живой, взъерошенный, с пером Шёлка набекрень — и сгрёб в охапку.
— Ты меня поймал! Ты! Меня! Я тебе обязан жизнью, Дейн, и это ужасно неудобно, потому что я бы предпочёл быть обязанным какой-нибудь красавице, а не щуплому товарищу! Но что уж есть! Спасибо!
— Задушишь, — прохрипела я ему в плечо.
Шёлк стоял рядом, покоцанный, с кривым крылом, но живой. Приглаживал клювом перья и пытался, видимо, вернусь себе неотразимый вид. Тоб протолкнулся через толпу и сунул мне что-то тёплое, завёрнутое в ткань.
— Пирог, — смущённо сказал он. — За победу. Я утром на кухню завалился в наглую, ну и испёк. На всякий случай…
— А если бы кто-то из нас проиграл?
— Тогда съели бы в качестве утешения!
Булка с видом абсолютно согласного с любым исходом грифона уже жевала свой кусок. Я её спокойствию даже позавидовала.
— Компоту бы горячего, раз уж вина тут нет! — протянул Феликс, посильнее прижимая меня к себе за плечо.
Пирог укусить не удалось. В ответственный и блаженный момент первого куся я заметила пронзительно-недовольный взгляд стоящего неподалёку Себастьяна. И когда только он тут появился? Он смотрел на руку Феликса, всё ещё лежавшую на моём плече, как на змею, которая заползла в сапог.
— Ланге. Руки убери.
Феликс опасливо заозирался и убрал руку. Холод от Себастьяна шёл такой, что пирог в моих ладонях, по-моему, остыл.
— Не видишь что ли? Дейн ранен.
Он шагнул ближе и сказал тише:
— Надо в лазарет. Заодно рёбра покажешь. Зачем-то ты носишь эту повязку под одеждой — значит, болят.
Рёбра болели. Ещё как болели — красными полосами жгли каждый вечер. И я не могла сказать «не болят». Птичьи уши. Он загнал меня в угол одной правдой!
В лазарете пахло полынью и уксусом. Хьюго Брандт поднял очки на лоб, оглядел мою руку и присвистнул.
— Красота-а-а. Садись, герой. Рубаху снимай, посмотрим на тебя.
Я села на край койки, лихорадочно перебирая варианты выхода из ситуации. Упасть в обморок? Сказать, что стесняюсь? Соврать, что рёбра не болят? Метка вспыхнет, и Себастьян, который стоял у двери, скрестив руки, узнает всё.
Хьюго потянулся к завязкам у моего ворота. Я вжалась в стену и замахала руками. Лекарь приподнял бровь и посмотрел на Себастьяна.
— Он у тебя бешенством болеет что ли?
— Ага. А ещё воспалением хитрости и болезнью дурной головы.
— Я вообще-то слышу всё.
— Так и внемли, что старшие говорят! — ехидно протянул Хьюго.
— Там ещё двое пострадавших, Брандт. У Феликса висок разбит, а у грифона его, похоже, крыло сломано.
Хьюго медленно опустил очки на нос и посмотрел на Себастьяна так, будто тот заговорил по-грифоньи.
— Ну напридумывают же проблем с этими полосами препятствий, а потом латай всех… Ещё раненые есть?
Себастьян равнодушно пожал плечами.
— Будут. Эти в первой пятёрке шли.
Хьюго бегло осмотрел мою руку, оценил масштаб ущерба.
— Потерпишь, Дейн? Перелом крыла — дело срочное.
— Потерплю, — с облегчением выдохнула я.
Хьюго засуетился, собирая сумку, а затем быстро покинул лазарет, Себастьян с места не сдвинулся. Я сглотнула. Что ему надо? Смотрит ещё так…
Он подошёл неторопливо, сел на табурет напротив. Взял мою руку. Его ладони были горячими, а действия — осторожными. Я следила и не дышала, боясь, что любое слово могло загнать меня в ловушку.
Колени у нас почти соприкасались. Я смотрела на его склонённую голову, на прядь, упавшую на лоб, на шрам через бровь. От него пахло грозой и ветром ущелья. На костяшках дрогнула голубая искра — и погасла, не долетев до моей кожи.
Себастьян засучил порванный рукав, промыл рану. Я зашипела. И вот вроде не особо больно-то было, а шипеть хотелось. Он поднял на меня тяжёлый взгляд, но пощады в нём не нашлось…
Я отвела глаза, не выдержав натиска, а он продолжил. Бинт ложился виток за витком. Себастьян не торопился.
— Могла разбиться.
Я округлила глаза, живот свело. «Могла»?! Он сказал «могла»?!
В ушах зашумело. Я резко повернулась. Он смотрел на бинт, а не на меня, и лицо у него было совершенно спокойным. Слишком спокойным.
— Мог, — поправила я. Голос сорвался на настоящий, и я торопливо прокашлялась. — Но не разбился же, капитан.
— Я про птицу твою, — равнодушно ответил Себастьян. — Но и ты тоже мог разбиться, это верно.
Закончив перевязку, он поднялся и строго сказал:
— Дождись Хьюго. Пусть осмотрит рёбра.
— Конечно! — выпалила я, надеясь, что сейчас он уйдёт, и я смогу улизнуть.
Так и произошло.
В комнату я вернулась затемно: спустя несколько занятий, очередное отдраивание полов, ужин и купание.
Себастьяна не было — ушёл на вечерний доклад к коменданту и в патруль. Я положила на подоконник оставшийся с ужина кусок пирога. Крошка, подлетевшая к окну, тут же сунула клюв в щель.
— Даже не думай! Это мне. От Тоба, — сказала я, распахивая окно, чтобы она тут всё не переломала.
— Тоб не узнает. А ты делись, а то сдам тебя, — пообещала Крошка.
Я бросила ей кусок, Крошка подхватила его клювом и с удовольствием начала уплетать.
— Ладно уж! Наглая птица!
— Ты же понимаешь, что я не совсем птица?
— То, что у тебя задница кошачья, не отменяет куриных мозгов.
— Ой, как заговорила!
— Всё, давай, лети отсюда, я спать хочу!
Я захлопнула окно прямо перед её мордой, на что та разразилась проклятиями. Махнув рукой, я прошла к кровати, разделась и улеглась. Спать хотелось настолько сильно, что я едва стояла на ногах.
Легла поудобнее, сунула руку под подушку и нащупала что-то. Села, откинула подушку… Под ней — сложенный вчетверо листок. Не мой. И вообще не было похоже, что это бумага из Утёса, цвет другой.
Я развернула его у свечи. Буквы были кривые, крупные, нажим такой, что перо вдавило бумагу в двух местах. На листке была надпись, от которой меня затошнило и бросило в жар:
«Я знаю, кто ты такая. Уезжай отсюда».
