У кровати капитана я остановилась. Совсем ненадолго, на полвдоха. Во сне Себастьян Хейл выглядел почти человеком. Прядь упала на лоб, шрам через бровь разгладился. Губы расслаблены. Ни молний, ни стали, только мерное дыхание.
Красивый, зараза.
Я отругала себя за эту мысль и выскользнула за дверь. Главная беда была не в замках и не в патрулях, а в метке. Капитан чувствует мой страх. Значит, бояться мне нельзя. Будить его второй раз за ночь — самоубийство. Так что, нельзя.
Вот совсем нельзя! А у меня уже желудок скрутило…
Я — вереск на холме. Меня гнёт ветром, а мне всё равно. Я спокойна, как старая кобыла у коновязи. Я…
— Ты куда крадёшься? — заорала Крошка у меня в голове. Жёлтые глаза показались в прорехе бойниц.
Я осела на ступеньку, чуть не заорав в ответ. Ну точно дурная птица!
— Тише ты! — зашипела я.
— Я вот патрулирую, — гордо сообщила грифоница. — Сумрак смотрит, внимательный гад, даже не напакостить нигде. Скукотища. Можно я с тобой?
— Нельзя. Патрулируй.
— А ему скажешь?
— Кому?
— Ну тому, важному, который раскомандовался.
— Только попробуй взболтнуть, — прошипела я. — Без трески оставлю.
Крошка оскорблённо замолчала и гордо удалилась, а я продолжила свой путь, пытаясь успокоиться как можно скорее.
Привратная башня торчала над воротами, как старый, обугленный пень. Внизу, в сторожке, храпел привратник. Храпел с присвистом и с ощущением, что всю ночь проспит без задних ног. Странное, кстати, выражение… Разве есть передние ноги?
Патруля рядом не было. Я оценила обстановку и тенью покралась к башне.
Дверь в неё была заперта на засов изнутри. Между створкой и косяком оставалась щель шириной в палец. Мне хватит. Хоть какой-то плюс, что руки и пальцы у меня были изящные, а не как у этих всех — сосиски да лопаты.
Я прижала ладонь к двери, просунула пальцы прямо в щель и пустила внутрь тонкую струйку ветра. Отец говорил, что так в детстве я воровала сливы. Сдувала задвижку на кладовой, пока Ник стоял на стрёме.
Засов дрогнул, пополз и брякнул. Хе-хе, навык!
Висок кольнуло. Резерв скрёбся по дну, как ложка по пустому котлу. За сутки я опустошила себя столько раз, что стоило бы задуматься об этом. Плевать. Ещё немного. Ещё чуток… Оп! И я вошла.
Внутри пахло пылью, воском и холодным, слегка влажным камнем. Лестница винтом уходила вверх. Я кралась медленно и тихо, чтобы ни одна мышь меня не услышала.
Наверху, в круглой комнате, среди других книг стоял на подставке огромный том. Он был прикован цепью, словно его тоже записали в дезертиры.
Книга ворот…
Я подошла на цыпочках. В окно светила луна, этого хватало. Медленно открыла книгу, листая страницу за страницей. Они были тяжёлыми и толстыми. И на них не было чернил. Каждую запись оставлял сам камень ворот: серебристый оттиск, похожий на спил дерева, рядом с которым проступали буквы: имя, год, день, час.
Свою запись я нашла быстро, она была на последней странице:
«Ник Дейн. 412 год от начала правления Первого короля. 7-й день Листопада. 4-й час пополудни».
Оттиск под именем мерцал мягко и тепло. У нас с Ником всегда всё было на двоих: внешность, яблоки, синяки, наказания. Теперь вот и это.
Я начала листать назад. Перед началом призывного года ворота проходили мало: поставщики провизии, преподаватели, какой-то лекарь из Солтмира. Я считала дни, пытаясь не поддаться тревоге…
Ветрогон пришёл домой 18-го дня Жатвенника, вечером, в день памяти мамы. Отец тогда даже свечу не дожёг.
Пятнадцатое. Шестнадцатое… Следующего листа не было. Чего? Какого…
Страницу вырвали аккуратно, у самого корешка остался узкий рваный край, почти незаметный. Я провела по нему пальцем, и под рёбрами всё похолодело. Кто вырывает страницы из книги, которую никто, судя по слою пыли на ней, не читает?
Я перевернула страницу. Записи начинались с восемнадцатого числа: «треска, две бочки…». Ровные, скучные записи о торговцах. Я присмотрелась… В свете луны что-то серебрилось: выше, у самого края страницы, проступало что-то ещё, что-то бледное, едва заметное. Камень вдавил запись так сильно, что она проступила лёгким оттиском. Я наклонилась, почти легла на книгу. И прочла…
«…лас Дейн. 412 год от начала правления Первого короля. 17-й день Жатвенника. 2-й час ночи».
Я перестала дышать, сердце скакнуло к глотке, больно и тревожно забилось в груди. Ник не сбежал! И он был здесь! Я так и знала! Я знала! Не сомневалась ни дня!
Амулет на груди был тёплым. Я вцепилась в него сквозь одежду так, что бронза врезалась в ладонь. Внизу вдруг резко хлопнула дверь.
— Засов открыт, — сказал знакомый голос с ленцой. — Кто-то шастает.
Ох! Это Гаррет. Конечно! Кому же ещё ходить ночью по Утёсу и портить людям жизнь? Я совсем забыла, что он сегодня был в патруле…
На лестнице заплясал рыжий свет. Он нёс огонь прямо в ладони вместо фонаря. Вот тут-то я и испугалась. Целиком, от макушки до пяток, и никакие мысленные заверения, что я одинокий вереск в поле — не помогли.
Я метнулась к окну. Высоко. Смертельно высоко… Затем ко второй двери, которая виднелась где-то в недрах комнаты. Заперта. Что же делать? Что же делать?!
Гаррет поднимался всё выше, шаги звучали всё ближе.
Растерявшись окончательно, я выпустила ветер в сторону его огня. Пламя в ладони Гаррета сорвалось и погасло. Он выругался так, что покраснели бы даже грифоны или комендант Грей. Пока он пытался зажечь огонь вновь, я проскочила мимо него в темноте, задела плечом и рванула вниз через три ступени.
— Стоять, крысёныш!
Ну уж нет! Ни за что! Бежать-бежать-бежать!
Коридоры Утёса ночью казались чужими, незнакомыми. Повороты, арки, холодные сквозняки… Я неслась наугад, а за спиной то гас, то вспыхивал рыжий свет. Гаррет не отставал. Махина, а бегал, как гончий пёс!
Под носом стало мокро и солоно. Резерв кончился. Гасить мне его огонь больше было нечем. Я свернула за угол — и из темноты меня схватили!
Чья-то рука легла на талию и рывком утянула в нишу, за каменную статую. Вторая ладонь накрыла мне рот прежде, чем я успела хотя бы пискнуть. Я отчаянно дёрнулась.
— Тихо, — кто-то выдохнул мне в ухо. — Это я.
Гроза. Кедр. Тёплая кожа. Капитан Невыносимый собственной персоной. Я опять его разбудила…
Ниша была рассчитана на статую, а не на двоих людей, один из которых плечистый, сильный, краси… Да птичьи ж уши! Я стояла, вжавшись спиной ему в грудь. Он что, опять полуголый?!
Его сердце билось у моих лопаток часто и тяжело. Он что бежал за мной? Ладонь Себастьяна на моих губах была горячей. Я дышала ему в пальцы, коротко и сбивчиво, и ничего не могла с этим поделать.
Мимо нас прошёл Гаррет. Огонь плясал у него на ладони. Свет скользнул по ногам статуи и по носку сапога Себастьяна. Я зажмурилась от страха. Хотя, конечно, рядом был королевский пёс — он тут для всех был страшнее какого-то Гаррета. Вот только… Гаррет же сдаст меня коменданту Грею! Из чистой вредности! Накажут так, что я точно буду молить о пощаде.
— Найду, — пообещал Гаррет темноте. — Найду и в навоз окуну!
В целом, на навоз я была согласна больше, чем на наказание коменданта. Хотя с большим удовольствием бы посмотрела на физиономию Гаррета в зловонной куче.
Шаги удалились. Свет за поворотом погас. Себастьян не отпускал. Я начала крутиться в его руках. Его большой палец медленно сдвинулся по моей нижней губе и остановился в уголке рта, будто он не был уверен в том, что меня стоило отпускать. Потом ладонь соскользнула ниже, к подбородку. У меня подогнулись колени. От бега, конечно. Исключительно от бега.
— Пусти же, — шепнула я.
Он развернул меня к себе. В темноте я видела только блеск его глаз и голубые искры на их дне.
— Что ты здесь делаешь, Дейн?! — Голос тихий и пугающе ровный. Слишком ровный… Это была почти угроза.
— Заблудился, — выпалила я. — Искал уборную.
Метку обожгло. Белое серебро вспыхнуло на запястье, и боль прошила руку до локтя раскалённой иглой. Я зашипела. Себастьян дёрнулся одновременно со мной и посмотрел на своё запястье. Потом на меня. Ой.
Ой-ой-ой.
Взгляд его помрачнел, стал чужим и придирчивым.
— Ты только что солгал мне, — сказал он очень медленно, сквозь зубы.
— Я…
— Уборная в конце нашего коридора. Ты проходишь мимо неё дважды в день.
— Темно было.
— Дейн!
Одно слово, и от него у меня по спине прошёл озноб. От страха и от чего-то ещё, чему я не собиралась давать имя. Я спрятала руку с меткой за спину. Глупо… Будто это могло помочь скрыть мою ложь.
— Я искал то, что потерял, — сказала я. Метка промолчала. Потому что это была чистая правда.
Он ждал. Я молчала. Он наклонился ниже, и мне пришлось задрать голову, чтобы встретить подозрительный взгляд с достоинством смертника. Он видел меня насквозь.
— Что потерял?
— Кое-что важное.
Метка опять промолчала. Себастьян втянул воздух сквозь зубы, словно его снова обожгло, только без всякой клятвы.
— Ты понимаешь, что бы с тобой Гаррет сделал, если бы поймал? — спросил он тихо.
— В навоз окунул бы. Он сам сказал.
— Он ещё не всё сказал. — Прошипел Себастьян.
Он посмотрел на мои губы, будто что-то там нашёл. Что? Кровь?
Я не придумала: правда, посмотрел! Секунду, не больше. Потом отвернулся так резко, что прядь упала ему на глаза. Пальцы сомкнулись на моём локте.
— Идём.
Шёл он быстро, я почти бежала рядом. Хватка была крепкой, но не больной, и это злило больше всего. Сжал бы сильнее — можно было бы хоть обидеться.
Злость его шла через метку ровным гулом: как гроза над холмами, которая ещё не грянула, но уже давила на уши. Под ней было что-то ещё, глубже, потаённее. Я не могла разобрать — что.
— Твой страх, Дейн, — зло процедил он, — поднял меня с постели второй раз за ночь.
Да достало! Знаю я! А мне куда деваться?! Бросить брата и пусть помирает? Больно мне нужна была эта ваша академия «грифонья дыра». Вслух я этого всего, конечно, не сказала, но внутри негодовала.
— Я не виновата, что ты такой чуткий! — выпалила сквозь зубы.
— Ах, не виновата?! И это я-то чуткий? — Себастьян злился не меньше моего, а даже больше. — Я спал, думал отдохнуть перед завтрашним днём, а у меня сердце из груди выпрыгивало, метка пульсировала, руку жгло опасностью! В кровати тебя нет! Метка тянет! И что прикажешь делать?
— Ну, прости, — сказала я тише и злее, с ноткой обиды в голосе. — Я же не просила меня «спасать». Справилась бы сама! Ты мне не больно-то и нужен был!
В комнату я практически влетела… Ну, точнее, втолкнул он меня так, что я думала — носом прошью стену.
— Спать. Живо. И если я ещё раз проснусь от твоего страха, будешь ночевать рядом со своей грифоницей в стойле! Под лапой Сумрака!
— Она-то будет только счастлива, а вот я рада не буду… — буркнула я, сбрасывая обувь и залезая в кровать.
— Переживёшь!
Я легла лицом к стене и укрылась до подбородка. За спиной долго скрипела чужая кровать. Себастьян ворочался, вздыхал, снова ворочался. Метка на запястье ещё ныла, и сквозь эту боль доходила его злость — глухая и упрямая. А под злостью, теперь я разобрала, было беспокойство. За меня!
Ну и что мне с этим делать, капитан? Я сама-то за себя беспокоюсь, мало ли, что со мной случиться может… Мне помирать нельзя.
Я сжала амулет. Бронзовый полумесяц был тёплым, как всегда. Это отвлекало. Мысли вернулись к книге… Ник был здесь, прошёл через каменных грифонов и исчез.
Засыпала я с этой мыслью и с планами по его поискам, и сон почти уже унёс меня, как вдруг я осознала…
Мало того, что всё это время в коридоре с Себастьяном я говорила своим — девчачьим! — голосом. Так ещё и говорила о себе в женском роде.
О, нет…
