Себастьян
Комендант Грей сделал мне «подарок».
Я понял это по тишине: сотня глоток захлопнулась разом. Стало слышно, как внизу, под утёсом, море грызёт камень. Все смотрели на меня. Потом на него — на мальчишку с тропы. Ну да, мне достался неудачник, кто же ещё?
Я оттолкнулся от колонны. Строй пятикурсников раздался в стороны, как вода перед носом корабля. Никто не хотел стоять рядом, когда у королевского пса портилось настроение.
А сегодня оно испортилось ещё утром.
— Я просил вас, — сказал коменданту вполголоса, поднявшись к возвышению, где он стоял. — В этом году без птенца.
Грей ответил мне, не отрываясь от свитка:
— Пятикурсников ровно столько, сколько птенцов. Устав не знает слов «занят» или «не хочу».
— Устав не знает, чем именно я занят.
— И знать не желает. — Он поднял на меня выцветшие глаза. — Дейн ваш. Берегите его.
Беречь… Мне приказывают беречь этого салагу.
За спиной кашлянули в кулак. Хьюго Брандт — лекарь. Он единственный в Утёсе знал, чем я занят на самом деле. И единственный, кто посмел бы сейчас заржать. Скотина.
Ещё две недели назад я стоял в кабинете короля в Тарвенхольме. Его величество не предложил сесть, впрочем, он никогда не предлагал. Никогда не делал различий между мной, его бастардом, и слугами. Обидно не было, скорее давало понимание моего места — я был удобным «никем». Потому что не являлся для него настоящим, полноценным сыном, а он не был мне отцом. Ну, а кровь... Она значила что-то, когда я был ему нужен в качестве ищейки. На этом всё.
— За последние два года из Утёса пропало пять кадетов, — сказал король, глядя на дождь за окном. — Все записаны дезертирами. Позднее найдены мёртвыми. Последний пропавший — Лукас Мёрн, тело не найдено.
— Я должен найти кадета Мёрна? И тех, кто стоит за этим?
— Найти. И тихо. — Он помолчал. — Тебе я верю. А ещё, ты достаточно нелюдим, друзей у тебя почти нет… Никакой шумихи. То, что нужно.
И это было правдой. Королевский пёс ни с кем не дружит — его обходят стороной.
Хороший шпион. И никудышная нянька…
Мальчишка стоял у самой двери. Умно: ближе к выходу. Может, не совсем уж идиот?
Мундир висел на нём, как мокрый парус в штиль. Рукава подвёрнуты внутрь, по краю грубые стежки. Волосы обкромсаны ступеньками, то ли ножом, то ли тупыми ножницами. Макушкой он едва доставал мне до плеча. Ну что за никудышный экземпляр…
— Опять ты, — сказал я, становясь рядом.
— Опять вы, капитан. — Он вздёрнул подбородок. — Я, знаете ли, тоже не в восторге.
Кто-то из птенцов подавился воздухом. По залу прошелестел смешок и тут же угас, когда я обвёл всех взглядом.
— Ладони, — сказал я.
— Что?
— Покажи ладони, Дейн.
Он помедлил, но протянул руки. Кожа на обеих ладонях была содрана о камень тропы, в ссадинах засохшая грязь и каменная крошка. За всё утро он об этом ни слова не сказал и видом понять не дал. Щуплый, но, похоже, духом крепкий.
— После присяги сходи в лазарет.
— Само заживёт.
— Это приказ.
Глаза у пацана, конечно, были странные: карие, но с какой-то нездоровой зеленью, которая, казалось, полыхала откуда-то изнутри. Злится? Да и хорошо. Злость держит здесь многих в узде и на ногах. Живыми.
Камень для присяги стоял посреди внутреннего двора. Чёрный монолит в три человеческих роста. Тысячу лет к нему обращались, прикасались руками, и оттого бока у него блестели, как шкура гигантской рыбины.
Солнце садилось в море. Двор горел красным. Грифоны летали над головами, кричали, били крыльями. Пары подходили по одной. Старший, младший, кровь, слова, вспышка серебра. Следующие.
Обряд вёл магистр Фэйрли. Седой, в старом вязаном жилете под мантией, с чернильными пятнами на пальцах. Кадеты его обожали за юмор и доброту. А я ценил за одно: он единственный в Утёсе здоровался со мной так, словно был рад меня видеть. Старый обманщик.
— А, капитан Хейл. — Он тепло улыбнулся, поглядывая на нас поверх круглых очков. — И юный Дейн, не так ли?
На мальчишке его взгляд подозрительно задержался.
— Похож на отца в юности, похож… Не бойтесь, юноша. Больно только первые полминуты.
— Я не боюсь, — сказал Дейн горделиво. Голос у него дрогнул на последнем слове. Совсем немного, но достаточно, чтобы я услышал.
Фэйрли протянул ему узкий серебряный нож. Паренёк взял его неуверенно да и как-то неумело, мы с Фэйрли переглянулись, и нож я отнял. Рассёк свою левую ладонь, не глядя, и обратился к Дейну:
— Руку.
Он подал руку нехотя. Запястье утонуло в моей ладони. Я мог бы сломать его так легко: кости тонкие, как у птицы, кожа горячая, пульс под ней быстрый и частый. Да уж… С такими-то руками на тренировке с мечом он сдуется в первые десять минут.
Я провёл лезвием по его ладони, минуя свежие ссадины. Он даже не моргнул, только губы сжались в тонкую нитку.
— Ладони вместе, — мягко сказал Фэйрли. — Так, да, прямо над Камнем. И слова. Себастьян, начни.
Наши ладони сомкнулись, и его кровь смешалась с моей. Он был ниже на голову, и, чтобы дотянуться до Камня, пришлось встать ко мне почти вплотную. От него пахло дорожной пылью и чем-то горьковато-сладким. Вереском что ли?
Странный запах для парня.
— Я, Себастьян Хейл, стану тебе щитом. Твоя боль — моя боль. Твой позор — мой позор. Твоя смерть — моя смерть. Не солгу тебе, пока сильна клятва, и не предам.
Камень под нашими руками потеплел, Дейн как-то странно и тяжело вздохнул.
— Я, Николас Дейн…
Иглой кольнуло в запястье — тонкой, раскалённой, — на коже мигнула серебряная искра и погасла. Я посмотрел на него. Николас стал белым, как известь.
— Первая клятва, руки дрожат, бывает-бывает, — добродушно сказал Фэйрли. — Камень тоже уж старый, привередливый. Продолжайте, юноша.
Дейн сглотнул.
— Я, Ник Дейн… стану тебе мечом. Твоя боль — моя боль. Твой позор — мой позор. Твоя смерть — моя смерть. Не солгу тебе, пока сильна клятва, и не предам.
Камень вспыхнул. Серебро магии потекло из-под наших ладоней, вверх по пальцам, по крови, к запястьям. Обожгло. На коже проступила метка: маленький щит, тонкий, чеканный, как гравировка на клинке.
Меня ударило в грудь. Под рёбра, ровно туда, куда бьют, чтобы вышибить дух. Я едва не отступил.
Это был страх, но не мой. Свой я знал хорошо: он тяжёлый, пахнет гарью, озоном и пеплом. А этот был лёгкий, холодный и частый. Клокотал как сердце пойманной птицы. Он метался во мне, бился о рёбра и искал выход.
Я поднял взгляд.
Мальчишка боялся так, что у меня самого свело горло. Губы бескровно-белые, на виске набухла жилка, пальцы в моей ладони заледенели. И всё же, он стоял ровно, гордо вскинув подбородок. Смотрел мне прямо в глаза. Зелёным, злым, отчаянным взглядом. Мол — ну, давай, королевский пёс, скажи мне что-нибудь.
Но я не сказал ничего. Сжал его руку сильнее, не знаю — зачем. Чужой страх в моей груди дрогнул, ударился ещё раз, слабее. И затих. Дейн моргнул. Медленно, недоверчиво.
— Свободны, господа, — сказал Фэйрли. — Следующие.
— Тебе дали ребёнка, — саркастично сказал Хьюго. Он стоял у колодца, протирая очки краем формы. Рыжий, как лисий хвост, и довольный, как кот у миски сметаны.
— Он совершеннолетний.
— Он тебе до подмышки! А ты видел, как он держал нож для клятвы? Как ложку для каши! — Хьюго в очередной раз загоготал.
— Ну, поэтому мне пришлось взять всё на себя… — мрачно подметил я.
Потёр запястье. Щит горел ровным теплом. А под ним, на самом дне, стучало чужое сердце. Тише, чем это было у Камня, но стучало.
— Чувствуешь? — спросил Хьюго, не переставая скалиться.
— Ага.
— Привыкнешь.
— Да знаю, идиот.
— Помню, мой первый птенец два месяца боялся темноты, хах! Я сам перестал спать.
— Мне нельзя отвлекаться, Брандт.
— Знаю. — Он надел очки и посмотрел поверх двора туда, где у стены стоял Дейн в одиночестве. Остальные птенцы сбились в стаю у трапезной. — А ты подумай вот о чём. Королевский пёс с птенцом на поводке выглядит как обычный капитан. Скучный, безопасный, как все... Лучше прикрытия не придумаешь.
Что ж, в этом он был прав. И это бесило.
— Займись-ка делом, — сказал я. — У мальца содраны ладони. Ты целитель.
— О-о. — Хьюго расплылся в улыбке. — Да ты уже заботишься.
— Я забочусь, чтобы он не сдох от заразы, пока висит на моей шее. Устав, Брандт. Его позор — мой позор. Его смерть, ну и так далее…
— Конечно, — сказал Хьюго, нагловато щурясь. — Устав.
Казарменная башня была на восточном краю, над самым обрывом. Мы шли к ней в сумерках, по мокрому двору. Пацан отставал на полшага и тащил на плече дорожный мешок. Помощи не просил. А я не предлагал. Не маленький.
Ладони ему Хьюго перевязал, лечить полностью не стал. Намеренно. Дейн шипел, как змея, но ни разу не пожаловался. Стойкий.
— Сколько тебе лет на самом деле? — спросил я, не оборачиваясь. Мне всё же казалось, что парень был ещё не готов к академии. Мал. Не предрасположен.
Я сам попал сюда на два года раньше официального призыва — в восемнадцать. Вот только я был готов. А он... И чем его отец занимался? Уж точно не воспитанием будущего воина.
— Двадцать. Я же сказал. — огрызнулся в ответ Дейн.
Метка молчала. Хм… Не врал. Странно. Двадцать лет и ни намёка на хоть какие-то необходимые навыки, да даже щетину, ни волоска на подбородке. Только шрам.
— Откуда шрам?
— С вяза упал в восемь лет.
— Зачем лез?
— Хотел обогнать брата.
— Обогнал?
— Нет. Брат подхватил меня внизу.
Голос у него к вечеру чуть изменился, сел. Слегка охрип, но стал тоньше на полтона, как будто он весь день держал его на привязи и к ночи привязь ослабла.
— Только не говори, что простудился.
Ник посмотрел на меня растерянным взглядом, откашлялся. Спустя еще несколько шагов я остановился. Он чуть не врезался мне в спину.
Над нами гудел и завывал ветер. Внизу, в темноте, шумело море. Где-то в этих стенах сидел человек, который мешал планам короля, из-за которого пропадали кадеты. И мне нужна была ясная голова, тихие ночи и ни одной лишней души рядом.
А вместо этого мне дали его.
Рядом со мной люди не выживают — так шепчутся в коридорах академии уже пять лет. Слухи говорят — на моей совести целая сотня. На самом деле их было двадцать три. Я помню каждого, хоть и не видел ни одного лица.
Я посмотрел на щит на запястье. Он был тёплым. Мальчишка задрал подбородок. Опять. Кому и что он пытается доказать?
— Что, капитан? Передумали нянчиться? Можно вернуть меня коменданту?
— Нельзя.
— Жаль… — пробурчал и добавил чуть тише, — Возни было бы меньше.
Ответил мне моими же словами. Я посмотрел строго. Он же глядел нахально. Бледный, уставший, с перевязанными руками, а в глазах — зелёный огонь. Что-то в этом мальчишке было не так. Я пока не знал — что. Но клятва передала мне его страх, а страх никогда не врал. Вот только боялся он не меня…
Меня, кажется, он вообще ни во что не ставил. И это проблема. Придётся учить его подчиняться, сотрудничать и принимать условия. Иначе я не представляю, как ему управлять грифоном. Заклюют в первый же день…
Страх его усиливался с каждой преодолённой ступенькой башни. А когда мы остановились у двери, оказался совсем невыносимым.
— Добро пожаловать в нашу комнату, — сказал я. — И запомни одно…
Ник замер на пороге, страх стал почти истерикой.
— Я буду за тобой следить, Дейн.
