Себастьян
Сколько раз Дейн сказал о себе в женском роде? Пару? Или с десяток? Такое не скажешь случайно…
Я пролежал с этой мыслью до рассвета.
Дейн уснул быстро: лицом к стене, одеяло до подбородка, дыхание ровное, лёгкое. А я смотрел в потолок и слушал, как внизу волны били в утёс. Раз за разом. Раз за разом… Как и мои мысли внутри головы.
В коридоре башни его голос звучал иначе — мягче, выше, не было обычной осиплости. Тогда я списал это на бег, на страх.
А теперь не мог.
Теперь понимал, что фактов было больше, чем должно было вообще быть: голос, тугая повязка на груди, страх бани, нежелание переодеваться при мне, отсутствие элементарных необходимых навыков, слишком хрупкое строение тела и бесконечно точное обращение к себе на эмоциях как к девчонке.
Я взглянул на соседнюю кровать, всмотрелся в черты, когда он… она перевернулась на другой бок.
Дейн не просто лжец. Дейн — девушка. И, что ещё хуже: теперь я это видел отчётливо. Сомневался, но чем дольше смотрел, тем больше убеждался.
Я закрыл глаза. Стало только хуже.
Утром, уже с первыми лучами солнца я сидел на своей кровати: одетый по всем правилам, шнур на плече, сапоги начищены.
Я ждал.
Дейн проснулась, потянулась и тут же нашарила рукой ворот рубахи. Проверила, застёгнут ли. Раньше я думал — мальчишка просто стесняется с непривычки. Ага… Никогда я ещё так не заблуждался. Вопрос в том, что заставило её прикинуться парнем? Что она искала здесь?
— Доброе утро, — сказал я. Она вздрогнула и резко села.
— Ты чего не на построении?
— Тебя жду. — Я помолчал. — Выспался?
— Ага.
— Ночью не простыл? Шастал-то в одной рубахе.
— Я крепкий.
— Ага.
Дейн подозрительно сощурилась. Я выдержал паузу. Ровно столько, чтобы она занервничала.
— Вчера ты как-то странно разговаривал. Голос был совсем не твой, какой-то девчачий. Да и сейчас тоже. Может к лекарю?
Её страх ударил мне под рёбра. Холодный, частый. Она застыла с одним сапогом в руке.
Я видел, как на её губах складывалось слово. Простое. Короткое. Отговорка... Я ждал этого, как удара в спарринге, который нужно будет отбить.
Слово не прозвучало.
Она сглотнула. Пальцы скользнули к горлу — быстрый жест, будто пыталась поправить ворот. Я осознал, что она делала это каждый раз по утрам.
— Я вчера так устал, — сказала Дейн уже мальчишеским голосом, — что язык меня не слушался.
Метка молчала.
— Бывает, — сказал я.
Я нарочно не сводил с неё взгляда, пока она пыталась одеться. Всё ждал, что я ошибся, что мне показалось, и вот сейчас Дейн снимет рубашку и всё будет в порядке. Ни обмана, ни лишней головной боли.
Она насупилась, смотря на меня почти с яростью. Рубашку так и не сняла.
— А чего ты так пялишься, капитан?
О, узнаю дерзкий тон. Действительно, такое со старшим по званию без какой-либо шутки, а на абсолютно серьезных интонациях могла себе позволить только девчонка, которая считает, что всё ей сойдёт с рук…
— Тебя жду. Я же сказал.
— В коридоре жди. Тут тебе не представление!
— А что такого? Чего я там не видел? Или у тебя их два? — я взглядом указал на ширинку и злорадно усмехнулся. Ну, как будешь выкручиваться?
— Ц-ц… Вот после такого я вообще тебя видеть не хочу, капитан! — она нахмурилась, сложила руки на груди и категорически отказалась двигаться, пока я не выйду отсюда.
— Странный ты, — ехидно ответил я и вышел из комнаты. — Не опаздывай.
Песчаный круг под северной стеной продувало насквозь. С моря тянуло солью и холодом. Мастер Бёрн стоял в центре со свистком на шее.
— Сегодня без магии, только спарринг! — проревел он. — Кто пустит хоть искорку — сто кругов по скальной тропе. А то уж больно на неё-то полагаетесь! Магия кончится — ноги останутся! Рубахи долой, жарко будет, салаги!
Строй зашуршал. Птенцы стягивали рубахи через голову. Дейн стояла, вцепившись в ворот, и лицо у неё стало цвета песка. Глаза бегали суетливо, искали выход.
— Мастер Бёрн, Дейн останется в рубахе, — сказал я твёрдо, не забыв скорчить недовольную рожу. — Посмотрите на него, слабак же. Простудится. Не хочу потом возиться.
Кто-то гоготнул. Бёрн пожал плечами, не протестуя. Ну и о чём ты вообще думала, Дейн, когда шла сюда? На что рассчитывала?
— Сюда иди, — скомандовал я, обращаясь к ней. — Со мной в спарринге будешь. Не сдохни только.
Дейн посмотрела на меня. Облегчение и злость зеленью полыхнули в карих глазах. Не знает, спас я её или наказал. Пусть гадает.
Я гонял её до упаду. Подсечка — песок. Захват — песок. Бросок через бедро — и снова мордой… лицом… в песок. Она вставала каждый раз. Отплёвывалась, шипела, но вставала.
— Ещё раз! — жёстко скомандовал я, не давая ей отлежаться. Пусть привыкает. Поблажек тут не должно быть никому, даже если ты девчонка.
— Я ещё живой? — прохрипела Дейн откуда-то из песка.
— Пока да.
— Это ненадолго, да?
— От тебя зависит. Ещё раз!
Она училась быстро, зло, схватывала на лету. Не идеально, слабо, но как уж есть. После пятого падения перестала бить в лоб. После седьмого нырнула мне под руку и чуть не достала ногой под колено.
— Неплохо.
— Иди ты, — выдохнула Дейн.
— Не слышу, кадет.
— Иди ты, капитан!
Я рассмеялся бы, если б мог себе позволить. Вместо этого шагнул, поймал её запястье и уложил на спину. Она упала мягко, я придержал. Колено упёрлось в песок у её бедра, предплечье поперёк плеча — учебный захват, тысячу раз отработанный.
Только всё было не так, как тысячу раз до этого.
Она лежала подо мной и смотрела напряжённо. Мокрая рубаха липла к плечам. Грудь ходила часто и мелко, а под тканью я видел жёсткий край повязки. Волосы прилипли ко лбу. От неё пахло потом, песком и вереском.
Вереском. С первого дня. Не зря я засомневался ещё тогда.
Её дыхание сбивалось. Губы были приоткрыты. Взгляд потерянный… Я засмотрелся. Пытался увидеть в ней пацана, чтобы воспринимать, как раньше. Не вышло. Теперь я замечал слишком много. Например, даже то, что Дейн оказалась вполне не дурна собой. Особенно, когда нервничала.
Зачем я вообще об этом подумал?
Злость на самого себя полыхнула под кожей. Разряд пробежал по костяшкам — голубой, колючий, смертельный. Я попытался его удержать — и не успел!
Молния скользнула по моим пальцам к её запястью. И вдруг погасла… Не ушла в песок, не обожгла, не ужалила. Просто схлопнулась, исчезла прямо у её кожи.
Я смотрел на своё запястье поверх её. Ни ожога. Ни следа. Будто ничего и не было. Её пульс бился под моими пальцами лихорадочно. Мой — тоже. Столько тренировок, но ни одна моя молния не гасла сама. Ни одна.
Она в ответ смотрела странно, испуганно.
— Дейн, — произнёс я хрипло. — Ты…
Она замерла. Её страх вонзился в метку острым гвоздём.
«Ты ведь девушка?» — вертелось на языке. А в мыслях звучало ещё и: «какого грифона тебя не поразило молнией?»
Но если я спрошу прямо, она ответит «нет». И тогда метка вспыхнет у обоих. И она поймёт, что я знаю.
Я закрыл рот.
— Я — что? — Голос у неё сорвался. — Договаривай, капитан.
— Ты открываешь левый бок, когда уходишь от захвата.
Правда. Она действительно открывала. Дейн моргнула. Потом прищурилась, и в глазах вспыхнуло подозрение.
Свисток Бёрна разорвал воздух. Я поднялся и подал ей руку. Она отказалась. Встать сама не смогла, колени подкосились, она снова осела в песок и тяжело вздохнула.
К нам уже неслись двое. Тобиас, огромный и неотёсанный, как скала, и Феликс, даже потный и вымотанный выглядел как потомственный аристократ.
— Капитан, вы ж его угробите, — пробасил Тобиас и поднял её под руку.
— Помягче бы с ним, он же мелкий совсем, — Феликс подхватил её с другой стороны. Как-то уж слишком мягко и бережно. Неужели они знают, кто она?
Всё это мне категорически не нравилось.
Дейн застонала, но поднялась и, едва переставляя ноги, поплелась вместе с ними в трапезную.
К вечеру я решил: спрашивать в лоб нельзя. Метка выдаст меня ей так же, как её — мне. Значит, пусть сама оступится, пусть сама скажет. А я посмотрю, кто она и зачем пришла в Утёс.
День у неё выдался тяжёлым, так что, когда я вошёл, Дейн просто лежала на кровати, но не спала.
— Судя по запаху, ты не мылся.
— Сил нет.
— А должны появиться. На ночь купальни закроют, не получится пойти, а спать с таким пахером в комнате я не собираюсь.
— Ой, сам-то тоже воняешь.
— Я в отличие от тебя уже собираюсь. Вставай. Пошли.
Я ждал паники, отговорок, даже думал в окно сиганет, лишь бы не идти туда, но нет…
— Слушаюсь, капитан, — кротко сказала Дейн и лениво поднялась. Мне следовало насторожиться.
В купальне было пусто. Я нарочно выждал позднего часа. Пока Дейн медленно разбиралась со своей одеждой, я разделся, заметив, что взгляд она отвела. Зашёл в купальню, опустился в воду и расположился у бортика, лицом к двери. Ждал.
Дверь открылась. Дейн вошла в рубахе с закатанными рукавами и штанах. В одной руке ведро. В другой — щётка с жёсткой щетиной.
— Это что?
— Наказание. — Она поставила ведро и опустилась на колени у края купальни. — Неделю драить.
— Я говорил тебе драить комнату.
— Комнату я отдраил. — Щётка шаркнула по шершавому камню. — Банщик с утра ворчал, что полы не мыты с Жатвенника. Комендант Грей припомнил мне инцидент в трапезной, так что…
Я откинулся на бортик. Вот хитрая… Готова полы драить лишь бы сохранить свою тайну. Что ж, ладно.
— Помоешься после.
Она шаркнула щёткой ещё раз и запела себе под нос. Что-то протяжное, деревенское. Про ветер в вереске.
Я сидел в воде, медленно тёр кожу мылом и ждал, когда она закончит. А она будто нарочно никак не заканчивала.
Двигалась вдоль бортика медленно, на коленях, плитка за плиткой. Мокрая прядь липла к шее, и Дейн всё время пыталась убрать за ухо что-то, чего там не было. Рубаха намокла от пара, облепила тело и весьма хорошо очертила фигуру, которая всё это время пряталась за формой не по размеру.
Я отвёл взгляд, принялся смотреть в стену. Стена была каменная. Хорошая стена. Очень надёжная. И без всяких ненужных изгибов.
— Долго ещё?
— Плиток тут примерно сто сорок, — сообщила Дейн, не поднимая головы. — Я на седьмой.
— Ты их считаешь?
— А чем ещё заняться? Ты вот тоже, я смотрю, внимательно стену разглядываешь.
— Стена надёжнее... — я оборвал фразу на полуслове, мысленно дополнив: «чем я сам».
— Надёжнее чего, капитан? — Она подняла на меня глаза. Я не ответил. Молчание метку не жжёт. Выгодная стратегия.
Время шло. Вода остывала.
Дейн доползла до моего полотенца, аккуратно сложенного на лавке. Подняла его двумя пальцами.
— Мешает, — пояснила она и отнесла его в предбанник. Вот зараза мелкая.
— Дейн.
— Да, капитан?
— Верни полотенце.
— Так оно же на месте, тут рядом совсем,— она развела руками. — Висит. Тебя ждёт. Разве нет?
Ловушка была моя. Идея моя. Воля тоже моя. И всё это провалилось с треском. А она стояла на коленях со щёткой, раскрасневшаяся, довольная, и мыла пол вокруг меня. Явно нарочно.
— Я выхожу, — сказал я.
— Выходи, капитан.
Дейн посмотрела на меня невинно. Слишком невинно. Глаза хитрые, как у лисы у курятника.
Что ж. Посмотрим, насколько хватит твоего самообладания.
Я начал медленно подниматься. Дейн держалась, как могла, пялилась почти отчаянно, но всё же сдалась, когда я встал почти полностью. Развернулась к стене резко и принялась драить её щёткой — стену, которую в жизни никто не драил.
Я вылез из воды. Прошёл по мокрому полу, оставляя лужи.
— Не жди меня, капитан, — сказала Дейн стене. — Мне тут ещё до-о-олго мыть.
— Поторопись. Скоро отбой.
Ладно. Ничья.
Ночью я сел за стол со свечой и чистым листом. Дейн спала. Отмытая, в свежей рубахе.
Она вернулась из купален за полночь, тихая, как кошка. Пахла мылом и вереском. Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Ждал, пока уснёт. Дождался.
Я начал записывать всё, что знаю. Сомнений в том, что она девчонка, у меня не было. Перечислив все факты, я вспомнил и дописал:
Фэйрли сказал: «Похож на отца в юности». Похож — кто? Настоящий Николас Дейн? Истина лежала на поверхности, но её осознание было неожиданным.
Её брат. Она говорила про брата. Он и есть настоящий Николас Дейн.
Перо застыло в воздухе.
Пять кадетов за два года. Четверо мертвы, один пропал. Король посылает меня выяснить правда. И в тот же год Устав подсаживает в мою комнату девчонку под чужим именем. Прямо под руку королевскому псу. Ближе не придумаешь. И метка, которая не позволяет соврать и предать. Удобно. Слишком удобно.
Совпадения я не люблю. В Чёрной пристани меня учили, что совпадений не бывает.
А если Николас Дейн — настоящий Николас Дейн — не приехал? Где он тогда? И связана ли она с этим «совпадением».
Я взял второй лист и написал:
«Ваше величество. Птенец, приставленный ко мне, Николас Дейн, — не тот, за кого себя выдаёт. Это самозванка под личиной парня. Возможно, связана с заговором, если он есть».
Всё. Осталось отправить. И завтра её увезут в Тарвенхольм. Допросят. Если она чиста — отправят домой с позором. Наверняка, покалеченную. Если нет — повесят.
За спиной скрипнула кровать. Я обернулся.
Она лежала, свернувшись в клубок, ладонь у щеки, брови сдвинуты. Ей снился кошмар. Страх от кошмара пришёл через метку — необычный, тоскливый.
Свеча треснула, привлекая моё внимание. Вероятно, её повесят в любом случае — она ведь нарушила Устав, придя сюда. Моё донесение в любом случае будет стоить ей жизни.
Я поднёс бумагу к пламени, и край занялся. Огонь съел «Ваше величество», потом «самозванка», а после место под подпись, которую я так и не поставил.
Рано, — сказал я себе. Нет доказательств. Нужно найти их и затем судить.
Клятва не жжёт, когда лжёшь самому себе. Жаль.
Оба листа сгорели в каменной чаше. Я убедился, что ничего не осталось и задул свечу. Дейн затихла. Её страх ушёл, осталось ровное тепло под щитом на моём запястье. Я лёг и уставился в темноту.
Если она шпионка — я её уничтожу. Если нет…
Боги, лучше бы ей быть шпионкой.
