Глава 10 Мориц

Я проснулся не от привычного, ненавистного писка будильника, врывающегося в сон, как назойливый комар, а от странного, почти забытого ощущения, сквозь привычные утренние звуки города, доносившиеся с улицы, в квартиру просачивался восхитительный, дразнящий аромат. Пахло поджаристым беконом, горьковатым дымком свежесваренного кофе и чем-то сладким, сдобным, тем, что пекут только дома.
С трудом приоткрыв слипшиеся глаза до моего сознания, ещё затуманенного глубоким сном, медленно дошло, это не сон. Это реальность.
Леонни всё ещё здесь.
Она здесь, на моей кухне, и творит своё привычное кулинарное волшебство, как делала это всегда, с самого детства.
Накинув на голый торс первую попавшуюся под руку футболку, валявшуюся на спинке стула, я босиком, стараясь ступать бесшумно, вышел из спальни и направился на кухню, откуда доносились эти манящие, будоражащие запахи.
На кухне, залитой ярким, утренним солнцем, царил лёгкий, совершенно очаровательный хаос. На плите аппетитно шипели и потрескивали полоски бекона, на столе рядом громоздилась гора грязной посуды, а моя сестра озадаченно склонилась над вафельницей, пытаясь на глаз определить момент идеальной готовности вафель.
— Доброе утро, — хрипло произнёс я, протирая сонные глаза и пытаясь улыбнуться.
Леонни вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, но, увидев меня, её лицо мгновенно озарила счастливая улыбка.
— Мориц! — воскликнула она. — Идеально рассчитала время! Садись скорее, сейчас всё будет готово. Твоя вечная овсянка с протеином может сегодня отдохнуть. День начинается с правильного завтрака! С настоящего, домашнего!
Я уселся на высокий барный стул у кухонного острова, с наслаждением вдыхая знакомую с детства атмосферу. Леонни поставила передо мной тарелку с идеальной, золотистой вафлей, щедро украшенной хрустящими кусочками бекона и двумя яичницами-глазуньями, чьи ярко-жёлтые, почти оранжевые желтки смотрели на меня, как два весёлых солнца.
— Ну что, моё сокровище, — спросил я, принимаясь за еду и ощущая, как невероятный вкус разливается по нёбу, пробуждая самые тёплые воспоминания. — Какие планы на сегодня? Сходим в тот музей современного искусства, о котором ты вчера говорила с таким восторгом? Или, может, просто побродим по городу, без карты и плана?
— Обязательно сходим! — воскликнула она, садясь напротив со своей огромной чашкой кофе, которую держала обеими ладонями. — Но сначала, — она хитро прищурилась, опершись локтями о столешницу и уставившись на меня с театральной строгостью, — отчёт о личной жизни. Подробный, без утайки, с подробностями. Ты вчера так и не договорил про ту самую девушку. Мне нужны детали, Мориц. Все. Кто она, чем занимается, как вы познакомились, и почему у тебя такое лицо, когда ты о ней говоришь?
Я вздохнул, отодвигая тарелку и чувствуя, как внутри привычно заныло при одном только упоминании.
— Её зовут Анаит. Мы познакомились в баре, хотя, если честно, она стала невольным свидетелем моего самого позорного провала.
— Как это? — подалась вперёд Леонни, её серые глаза заблестели от жадного любопытства.
— Я пригласил одну девушку потанцевать со мной... на немецком. Думал, это будет эффектно, загадочно. А та, классическая красотка, не поняла ни слова. Анаит сидела рядом за стойкой и... перевела моё приглашение той девушке. Я заметил её только в этот момент, когда она заговорила. А после... уже не мог отвести взгляд. Совсем.
Леонни фыркнула, прикрыв рот ладонью, но смех прорвался сквозь пальцы.
— Боже, это же как в кино! Как в романтической комедии, где всё идёт не по плану, но именно так и нужно! Продолжай, продолжай!
— Я подошёл к её столику, где она сидела с друзьями, познакомился со всеми. Вроде неплохо вклинился в компанию. После поехал провожать её, мы говорили всю дорогу, смеялись, слушали музыку. Это было... невероятно. А когда подъехали к её дому, я предложил встретиться снова, и она мне отказала.
— Что? — Леонни с таким грохотом поставила кружку с кофе на стол, что тёмная, ароматная жидкость выплеснулась за края и растеклась некрасивой лужей. — Отказала? Тебе? Серьёзно? Почему?
— Не волнуйся, — улыбнулся я, глядя на сестру, чья бурная реакция была именно такой, какую я и ожидал. — Не навсегда. Позже мы списались, договорились о встрече в кофейне и обо всём поговорили. Получилось даже лучше, чем если бы всё пошло по плану с первого раза.
— Ах, вот как, — Леонни деловито вытерла лужу салфеткой, медленно приходя в себя после эмоциональной встряски. — Значит, не всё потеряно. Значит, есть надежда. Так, может, она пойдёт с нами в музей сегодня? Я хочу познакомиться с этой загадочной Анаит, которая умудрилась сказать «нет» моему брату.
Радость и азарт на её лице мгновенно сменились тревогой, когда она увидела моё выражение лица.
— Не уверен, что это сейчас возможно, — сказал я, отводя взгляд к окну, за которым шумел своей обычной жизнью город. — У нас вчера была запланирована встреча. Но мне пришлось перенести всё в самый последний момент, когда ты объявилась. Я написал, извинился, как мог, она ответила сухим «ничего страшного» и всё. С тех пор — тишина. Ни одного сообщения, ни одного знака. Я чувствую себя полным болваном, Леонни. Словно всё, что мы строили, я разрушил одним этим переносом.
— А ты не болван, — с внезапной мудростью, которой я от неё совсем не ожидал, констатировала Леонни, положив свою маленькую, тёплую ладонь поверх моей большой руки, застывшей на столе. — Ты просто заботливый брат, который бросил всё ради внезапно свалившейся с неба сестры. И она, судя по твоим рассказам, девушка с характером. Если ты ей действительно важен, если то, что было между вами, было настоящим, она...
Её мудрые, успокаивающие слова прервал мелодичный, настойчивый, требовательный звонок видеосвязи на моём телефоне, лежавшем на столе между нами.
На экране сияли два знакомых, родных лица: мама с её неизменной, тёплой улыбкой, и папа с привычной, отеческой строгостью в уголках губ, за которой всегда пряталась бесконечная любовь. Они звонили из своего дома под Берлином, где сейчас, наверное, был ещё совсем ранний час.
— Ой! — Леонни метнулась прочь от стола, как нашкодившая школьница. — Они же не знают, что я здесь! Спрячусь! Не говори им, что я тут! Это сюрприз!
— Мама, папа, привет, — я поднял телефон, стараясь занять собой весь кадр и принять максимально невинное выражение лица, пока сестра за моей спиной бесшумно заметалась по кухне в поисках укрытия.
— Здравствуй, сынок! — радостно воскликнула мама. Её голос, как всегда, звучал так, будто она вот-вот обнимет тебя прямо через экран. — Ты уже проснулся? Хорошо выглядишь! А что это у тебя на заднем плане? Как будто... стол накрыт? И посуда... На двоих?
Родители переглянулись между собой на экране. Папа, не говоря ни слова, прищурился и придвинулся ближе к камере своего ноутбука, его взгляд стал изучающим, почти детективным, готовым раскрыть любой заговор.
В этот момент Леонни, не выдержав напряжения ни секунды, выпрыгнула из-за угла, и с разбегу втиснулась в кадр, обхватив меня за шею с такой силой, что я едва не выронил телефон.
— Сюрпри-и-из! — заорала она прямо в камеру. — Привет, мам! Привет, пап!
На экране на секунду воцарилась абсолютная тишина. А затем мама издала такой восторженный, пронзительный, счастливый вопль, что я на автомате отдёрнул телефон.
— Леонни? — закричала мама, и её лицо расплылось в счастливой улыбке до ушей. — Mein Schatz, warum hast du mir nicht gesagt, dass du bei Moritz bist? (нем. Моя дорогая, почему ты мне не сказала, что ты у Морица?)
В молодости мама много лет прожила в России, именно здесь, в Москве, они и познакомились с отцом, который проходил практику по обмену, и говорить на русском языке давно вошло у неё в привычку. Именно поэтому мы с Леонни так хорошо знали оба языка, впитывая их с детства, как губки. Но иногда, когда мама была по-настоящему взволнована, растрогана, рассержена или переполнена эмоциями, внутренний контроль давал сбой, и она непроизвольно переходила на родной, материнский немецкий. А иногда и вперемешку, что было особенно забавно.
Папа важно откашлялся в кулак, его густые, седые, уже совсем белые брови поползли вверх, образуя строгую складку на лбу.
— Это что ещё за внезапные визиты через пол-Европы без предупреждения? — спросил он, и в его голосе звучала привычная, глубокая отцовская забота, лишь слегка прикрытая напускной суровостью. — У тебя всё в порядке? Что-то случилось? У Антонио всё хорошо? Вы не поссорились?
— Всё прекрасно, пап, лучше некуда! — заверила его сестра, сияя во весь экран, довольная произведённым эффектом. — Я как раз хотела вам сообщить одну новость. Очень важную. Мы с Антонио возвращаемся. В Германию. Насовсем.
Эмоции на том конце провода были почти физически ощутимыми, даже через тысячи километров, разделяющих нас.
Мама всплеснула руками и заплакала — теми самыми счастливыми слезами, закрыв лицо руками и повторяя сквозь всхлипы: «Mein Gott, наконец-то, моя девочка домой возвращается!». Папа изо всех сил старался сохранять серьёзность и невозмутимость, но уголки его губ предательски поползли вверх. Он снял очки, отвернулся от камеры, чтобы протереть их краем рубашки, но когда вернул их на переносицу, смотрел он уже на сияющее, абсолютно счастливое лицо своей дочери, и вся его напускная суровость начала стремительно таять, как апрельский снег под ярким солнцем.
— Это очень ответственное решение, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и весомо, но в нём отчётливо слышалась дрожь. — Надеюсь, вы всё хорошо обдумали, взвесили все «за» и «против».
Пока Леонни с огнём в глазах, с нескрываемой гордостью рассказывала про теннисную академию, про контракт, про мечту Антонио, которая наконец-то становится реальностью, мама, утирая слёзы тыльной стороной ладони, перевела свой взгляд на меня. Её глаза, ещё не просохшие от слёз радости за дочь, светились новой, робкой надеждой.
— А ты, сынок? — спросила она мягко, почти робко, боясь спугнуть. — Что у тебя нового? Может, и ты уже подумаешь о возвращении? Ближе к семье? Мы бы так хотели... Мы с папой так скучаем. А теперь ещё и Леонни будет рядом...
Я почувствовал, как на меня всей своей тяжестью ложится этот полный надежды, почти молящий взгляд. Видел счастливое, окрылённое лицо сестры, слышал безудержную, искреннюю радость в голосе матери и понимал, что мой ответ, неизбежно принесёт им разочарование. Разрушит эту идеальную картинку полного семейного воссоединения.
— У меня... всё по-старому, мам, — сказал я, стараясь улыбнуться как можно естественнее, чтобы это выглядело правдоподобно, без тени сожаления или горечи. — Работа, спортзал, город, который я успел полюбить за эти годы. И пока я не собираюсь никуда переезжать. Мне здесь нравится, понимаешь? Здесь моя жизнь.
Леонни, мгновенно уловив нарастающее напряжение и лёгкую грусть в моих словах, крепче обняла меня за плечи, прижавшись тёплой щекой к моей, словно пытаясь таким простым, родным жестом разделить этот непростой момент со мной, смягчить неизбежное разочарование родителей.
— Он здесь обжился, мам, — весело, беззаботно вставила она, перехватывая инициативу. — У него тут работа, друзья, любимые кафе, парки, пробежки по набережной. И, возможно, даже кое-кто ещё, — она многозначительно, хитро подмигнула в камеру, заставляя маму снова растерянно, но уже по-другому улыбнуться сквозь всё ещё не просохшие слёзы.
Видеозвонок закончился на волне общего семейного счастья, щедро сдобренного неизбежной грустью расставания, осознанием, что у каждого теперь свой путь.
Я положил телефон на стол, и внезапно кухня, ещё минуту назад наполненная смехом, восторженными криками и аппетитными запахами, снова наполнилась тишиной, той особенной тишиной, в которой отчётливо слышно приближение грядущих перемен.
Леонни уезжала. А я оставался здесь. Один. В этом огромном, шумном городе. И где-то в этом же городе, в нескольких километрах от меня, была девушка, которая, судя по ледяному молчанию в моём телефоне, даже не хотела меня больше видеть.
Утро, начавшееся так уютно, так тепло, внезапно обрело отчётливый, горьковатый привкус одиночества. Того самого, от которого, казалось, я уже начал избавляться.