Сучжоу, день до открытия выставки
Павильон Туши, экспозиция «Пейзажи Хань: Вдохновение и тишина»
Эвекке провела кончиком пальца по краю свитка — тот был целым, без трещин. По крайней мере, её работа не испортила его окончательно. После вчерашней вспышки Виктора, куратора европейской делегации художников, хотелось исчезнуть, раствориться в запахе старой бумаги и чернил.
— Ну и видок у тебя, — Арифе поставила рядом чашку чая. — Будто тебя саму реставрировали после землетрясения.
— Почти угадала.
— Да брось, Виктор — просто старый осёл. Он на всех орёт.
— На меня — чаще.
— Потому что ты единственная, кто ему не отвечает и терпит. Слушай, Чжан тоже отобрал у меня работу и передал своему мальчишке, который даже младше меня.
Арифе это явно задело. Но Эве не стала говорить, кто стал причиной такого поворота... Не хотелось, чтобы и подруга косо на нее смотрела.
И что за напасть такая? Может, проклял кто? Или действительно сама виновата?
Арифе потянулась, разминая плечи:
— Ладно, хватит киснуть. Давай лучше пройдемся! Выставка открывается уже завтра, а мы даже ни разу на нее не взглянули нормально.
— Угу.
— Что "угу"? Вставай, говорю.
— Не хочу, я лучше в отель вернусь и лягу пораньше.
— Отказы не принимаются! Тем более что господин как-то обещал показать нам редкие свитки из частной коллекции. Если, конечно, Виктор не успел его настроить против нас…
Эвекке посмотрела на девушку скептично.
— Чего это ты так на меня смотришь?
— Поверь, он уже это сделал.
— Хм. И что теперь? Смотреть волком и кукситься над свитком? Брось изображать ученого мужа эпохи Хань, Эве!
И она нехотя согласилась. Опять.
Для кого-то участие в международной конференции, выставке — настоящий билет в лучшую жизнь. Но теперь Линькис Эвекке думала о том, что по возвращению домой ей придется искать работу. На её счастье, обратный билет был куплен заранее, иначе Виктор бы явно бросил подчиненную прямо здесь.
Кажется, права была мать, когда говорила, что Эвекке безумно и бездарно выбрала профессию. Художником в итоге не стала, лишь реставратором. И то потому, что преподаватель вступился, предложив выпускнице работу в одном из частных музеев.
Жаловаться ей, конечно, было не на что: были заказы, оплата, путешествия... Но не было типичного счастья. Эвекке оставалась невидимкой, будто существовала лишь для того, чтобы срывать на ней злость.
Ей опять хотелось спрятаться в темноте. Закрыть глаза и...
— Эй, ты меня вообще слушаешь? — легонько пихнула ее Арифе, и девушка открыла глаза.
— Да, — отозвалась Эве. — Слушаю... Чжан несправедлив.
— Ты серьезно? — скривилась Арифе, едва Эвекке взглянула на нее.
— Абсолютно.
— Я говорила про то, что хочу замуж за корейца, а не за Чжана.
— А... Чжан не даст, — ляпнула невпопад.
— Это я ему не дам! — выпучила глаза подруга, и Эве не сдержала смеха.
Кажется слегка истеричного.
Если бы она только знала, что это будет последняя привычная прогулка... Она бы, может, ценила ее больше.
Павильон Туши встретил их запахом старой бумаги и чернил. Бамбук во дворе шелестел, будто шептал: «Уходи». Фонари из рисовой бумаги отбрасывали тени, похожие на руки, тянущиеся к картинам.
— Ну и местечко, — Арифе поежилась.
— Как в фильме ужасов.
— Тебе везде ужасы мерещатся.
— Потому что они везде. Вон та дама на свитке только что моргнула!
Эвекке невольно взглянула на портрет династии Мин. Глаза женщины на картине действительно казались живыми. Слишком живыми. И какими-то знакомыми.
— На тебя похожа.
— Что-о-о-о? — взвилась подруга, и Эве легко похлопала ту по плечу.
— Такая же красивая, говорю.
— Ты в курсе, что у тебя проблемы с комплиментами?
— Пожалуй...
— Ой, всё, — закатила глаза Арифе, — Нам нужно найти господина Чжана. И постарайся не наговорить ему лишнего.
— Мне кажется, мы собирались экспозицию по-тихому осмотреть, нет?
— Ну, не совсем... Но когда частная коллекция не была предлогом для приватного разговора о своих лучших качествах?
— Напомни мне больше не вестись на твои уговоры...
— В который раз?
Эвекке вздохнула:
— Ладно... но я буду тише воды. Вы там сами разговаривайте, а я просто осмотрюсь. Считай, составила тебе компанию.
— Смотри! — Арифе ткнула пальцем в центр зала.
За ширмой с изображением журавлей на закате кто‑то писал. Прямо сейчас, за день до открытия.
— Кто это? — Эвекке нахмурилась. — Чжан бы никогда не разрешил работать так поздно и прямо здесь…
— А если это он сам? — предположила Арифе. — Вдруг проверяет, точно ли все идеально?
— Сомневаюсь. Он — не художник, а историк. У него другие методы — например, заставить Виктора орать за малейшую провинность.
— Это методы самого Виктора. Но если у вас с ним такие конфликты, может тебе махнуть в Амстердам и открыть кофейню?
— Нет денег. И с моими навыками бариста я разорюсь еще до открытия.
— Пф-ф, пошли уже посмотрим! — подруга дёрнула её за рукав.
Они подкрались ближе. Художник сидел спиной к ним, шляпа скрывала лицо. Полотно на мольберте светилось, будто изнутри. Эвекке замерла: краски на холсте, казалось, шевелились. Листья бамбука трепетали, хотя в зале не было сквозняка.
— Красиво, да? — голос художника прозвучал неожиданно и застал их врасплох. Мужчина даже не обернулся.
Арифе вздрогнула. Эвекке сглотнула:
— Простите, мы не хотели мешать.
— Напротив, — он медленно повернулся. Глаза под полями шляпы блеснули. — Мне как раз нужны зрители. Или даже участники... Что скажете о картине?
На холсте разворачивался пейзаж: бамбуковая роща, озеро с кувшинками, тропинка, манящая вглубь. Слишком реальный... Слишком живой?
— Это… — Эвекке запнулась. — Потрясающее… Чародейство, — выдохнула она, оставаясь в полнейшем восхищении. — Словно сон. Будто я уже видела это место.
— Может, и видела, — художник улыбнулся. — В другой жизни?
— А можно добавить птицу? — вырвалось у неё само собой. — Парящую в небе. Или панду, неспешно бредущую в поисках места для послеобеденной дрёмы… Небольшую хижину где-то вдали, силуэт посреди цветущего вишневого сада...
Художник замер. Кисть в его руке дрогнула, и на холсте, прямо на глазах, появилась тёмная точка. Она росла, превращаясь в силуэт птицы, расправляющей крылья.
— Интересно, — протянул он. — Очень интересно.
— Вы что, рисуете по её подсказкам?! — Арифе вытаращила глаза, будто ничего не обычного не видя вообще.
— Иногда подсказки важнее мастерства, — художник встал, протягивая Эвекке кисть. — Хочешь попробовать?
Эвекке заколебалась. Протянула руку, но замерла:
— Нет, я не посмею...
Художник хмыкнул.
— Внести в картину краски жизни — дар, который не каждый может себе позволить, понимаю.
— Нет, я просто... — она сама не знала, что её остановило.
— Давайте я! — вмешалась Арифе и уже через мгновение на картине были пару новых цикад.
А Эвекке снова почувствовала себя не в своей тарелке. Она ведь хотела нарисовать, но почему не смогла?
В номер отеля Эвекке вернулась первой. Но даже после возвращения Арифе все еще не могла уснуть.
Арифе тоже:
— По-моему, все гении немного чудаковаты, ты так не думаешь, Эвекке?
— Без чудачеств жизнь была бы серой и однообразной, — глухо согласилась она, удобнее устраивая голову на подушке. — Разумеется, если эти чудачества не грозят опасностью другим. Ты о том неизвестном художнике?
— Я? А... да, — кажется, она говорила не о нем, но всё же подхватила тему. — У него была такая техника… Это ведь даже не гиперриализм! Мистический сверхреализм?
— Такого не бывает.
— Нет, не то чтобы я не видела, как пишут реализм, у меня просто было такое ощущение, как будто… не знаю даже как сказать… Как будто я точно видела это место вживую! Наверное, я просто восприимчивая.
— Наверное.
— Нет, ну правда! Что ты думаешь, Эв?
— Что мы так и не узнали его имени, — задумчиво произнесла она, переводя взгляд на окно и обратно — на лунный луч, замерший на стене.
— Безымянный художник оставляет дары музеям и оставляет след в истории, — важно вообразила новостной заголовок Арифе.
— Мне тот пейзаж показался совершенным очарованием, — нашла возможным признаться Эве.
— Что ж… ладно, невозможно знать всех. Кстати, Чжан ничего о нем не знает. Сказал только, что это кто-то из наших. Как будто я сама по собственному описанию не поняла.
— Это... странно. Так он показал тебе свои жезлы?
— Свитки, Эве! Свитки! — Арифе вспыхнула и резво перевернулась на другой бок. — Давай уже спать! А то тебе нефритовые жезлы вон мерещатся.
И Эвекке закрыла глаза.
Когда утро наконец настало, пробуждение буквально выдернуло ее из сна:
— Твою ж дивизию! — слышался грохот. — Эвекке! Чего ты тут раскидала?!
— Ничего я не…
«Не раскидывала», — унесло её обратно в сон.
Арифе пыхтела, бурча себе под нос, а потом и вовсе заверещала, что их обвинят в краже.
— Дай поспать, а… — взмолилась Эве, переворачиваясь, а солнечный луч попал ей прямо в глаз.
— Вставай! Это она! Она!
Да что за "она"?!
Нет, спать так точно было невозможно. Вдобавок в номере сверху что-то упало. Или Арифе упала. Эве подскочила на кровати, пытаясь немедленно продрать глаза.
Вот только… никого рядом не оказалось.
— Приснилось, что ли? — не поняла она. — Эй, Арифе?..
Девушка поднялась с постели. Растрепанная коса каштановых волос совсем расплелась, рассыпаясь по спине и плечам. Нога обо что-то зацепилась, Эвекке накренилась и в свободном падении полетела вниз.
Глаза вдруг в ужасе распахнулись, и последнее, что увидела Эвекке — ту самую картину, что рисовал безымянный художник.
«На путь, длиною в жизнь», — пронеслась перед глазами надпись с холста, в который Эве впечаталась... Лепестки бамбука смазались под щекой, тень заклубилась среди рощи, запечатлевшись силуэтом…
Эхо унеслось сквозь яркий свет:
— Ари-и-и?!
И всё исчезло.
Девушке показалось, что собственный разум тоже исчез и всё вокруг — нереальность, искажающая дымка бытия.
А вот пейзаж вмиг стал реальным: что-то мазнуло по побледневшей щеке, ослабевшее тело повело куда-то... Раздался тихий всплеск, ночная сорочка облепила тело, словно Эвекке поместили в прохладную… воду?
«Где это я?»
Чьи-то беспокойные голоса разрушили звенящую тишину:
— А-а-а-а-а-а! Гуй! Гуй!
Плеск унес панику, но ненадолго:
— Молодой господин! Молодой господин! Девушка там!