Южная резиденция рода Цзюнь никогда не блистала роскошью, как главный дом в Лояне. Она была старше, строже, выстроена из темного дерева и покрыта серой черепицей, будто бы весь павильон был создан для того, чтобы вмещать тени. Когда-то сюда привозили раненых после волнений, здесь же когда-то прятали вдов и стариков в дни императорских чисток.
Теперь же здесь находилась она. Эвекке. Она не была уверена, сколько времени прошло, с тех пор, как ее нашли. Не была уверена и что это не сон. Всё смазалось и расплылось, как будто на бумагу добавили слишком много воды, и краски на ней попросту расплылись.
Она сидела на низкой кушетке, покрытой рисовой тканью, под боком лежал свёрнутый валик, набитый травами. С потолка тянулись тонкие, почти прозрачные занавеси из небелёного полотна, лишь призрачной дымкой отделявшие ложе от остального пространства. Комната была прохладной и сухой, пахло иссушенной полынью, глиной и чернилами, и чем-то, что Эвекке сразу не распознала: земляникой? Сухими лепестками? Или же самим духом дома, чьих хозяев не знала?
События минувших дней ускользнули от неё, запомнившись лишь мазками черных волос, внимательных глаз и плотно сомкнутых губ.
Имя «Цзюнь Чэнь» вернулось к ней не сразу. Сначала ей почудилось, что это забытый куратор с выставки, потом — что консьерж в отеле. Следом и вовсе снилось что-то несусветное: прохладные, мягкие руки, которые хотелось задержать на своей горячей, пылающей коже. Посторонние голоса, сопровождавшие его, как-то не запомнились и растворились, как ночь в утреннем тумане.
Но «сон» никак не заканчивался. Вел девушку странными лабиринтами, заводя в какие-то старенькие павильоны, где не было ни света, ни газа, ни камер. Словно она уснула на съемочной площадке исторической дорамы, а проснуться забыла. Один плюс: тревоги куда-то растворились, словно одурманенные запахами и лекарственными отварами.
— Тебе нужно лежать, — прокрался в её дрему уже знакомый голос.
В комнате появился тот, кого звали Цзюнь Чэнь. Хотя чаще обращались иначе — «молодой господин». Он был, как всегда, сдержан, но в этой сдержанности читалась уверенность, которую не сыграть — она вырастала из лет дисциплины и кропотливого труда. Служанки, дежурившие у ложа гостьи, безмолвно склонились в почтительном поклоне и вышли, как он велел. Господин и гостья остались вдвоем.
Эвекке подняла на него взгляд, с усилием фокусируя зрение на его силуэте в полумраке комнаты:
— Мне очень удобно сидеть, господин, не беспокойтесь. Благодарю за вашу доброту.
Слова были искренними, тёплыми, как и мимолётно промелькнувшая улыбка, однако за ними, словно за ширмой, скрывалось ещё кое-что: Эвекке смущалась лежать в присутствии кого-либо постороннего. Почему-то у того пруда, в роще, созданной кистью безымянного живописца (вот же диво-дивное!) лежать на неудобных камнях в одной лишь сорочке оказалось куда проще. По крайней мере, ни к чему не обязывающе. Впрочем… она старалась не думать, что мужчина тогда видел каждый изгиб её тела, откровенно проступавший сквозь мокрый шелк.
И не только он один.
Отгоняя смущающие мысли, Эвекке скользнула взглядом по господину: на нём было всё то же одеяние небесного цвета с вышитыми журавлями. А его тёмно-синяя накидка всё ещё оставалась у нее — загадочный трофей, доставшийся от спасителя. Девушка невзначай, осторожно провела кончиками пальцев по ткани, которой обычно укрывалась, словно опасаясь её рассеять неосторожным движением и в который раз поражаясь реалистичностью сновидения.
Но почему было так темно? Её хотелось рассмотреть его получше. Серые глаза, оставив мужчину, пробежались по стенам и обстановке, отмечая отсутствие обычной лампочки на потолке.
«Ну вот что со сна взять? Ишь, как извернулось всё. Наверное, я устала от перегруженности, выгорела, вот мозг и искоренил ненужное. Занятное положение!»
— А у вас здесь уютно, господин, — сделала комплимент Эвекке, не забывая об элементарной вежливости. — Отменный мастер поработал. Замечательный дизайн, настолько всё аутентично…
Кажется, господин ожидал какой-то другой реакции. Или не ожидал вовсе? Пока она подбирала слова, его неспешные шаги приблизили его к ложу. Он присел рядом, поставив на циновку лакированный ящичек с инструментами, откуда донёсся тихий лязг.
— Можешь оставаться здесь, пока не окрепнешь, — сказал хозяин, и его взгляд, чёрный и неумолимый, вновь поймал её.
— Почему?
— У тебя сотрясение. Глаза плывут, пульс сбитый, речь — рваная. Возможно, и позвоночник ушибла. Кроме того, нужно снять жар и сохранять покой. Острая фаза позади, жизни ничего не угрожает, но это не значит, что ты уже здорова.
— Спасибо вам, добрый человек, — тут же смутилась пострадавшая. — То есть, извините, господин, за гостеприимство… — Эвекке окончательно запуталась во всей этой сложной науке восточного этикета. — Я буду сидеть тихо, как мышь, не помешаю вам.
— Тогда придется подчиниться мне и принять помощь. Как прежде.
— Как прежде?.. — она изумилась, словно у неё из-под носа выкрали целый пласт воспоминаний.
— Верно. Не помнишь?
Эвекке молча покачала головой — затылок отозвался тупой болью, и девушка сглотнула.
— Как себя чувствуешь сегодня?
— Как… подбитая мандаринка…
Утка такая. Не цитрус.
— А… вы?.. — любезно, из вежливости поинтересовалась она. Так ведь положено, верно?
Он лишь коротко хмыкнул, ответив неопределённое «да».
— Не обо мне сейчас речь, — мягко, но твёрдо вернул он разговор в нужное русло.— Голодна ли? Служанки докладывают, ты отказываешься от бульона. Не стесняйся их просить, раз уж снова обрела дар речи.
— А я… молчала?
— Двое суток. Состояние, подобное сну. Во сне не говорят.
— А разве я не… сплю?
Молодой господин чуть наклонился к ней, его тёмные глаза вглядывались в её зрачки, отчерченные бледной, пасмурной радужкой.
— Нет.
Но в его уверенности сквозила иная правда: он был убеждён, что её рассудок всё ещё затуманен.
— А когда я смогу вернуться? — спросила она тонким, почти детским голоском.
— Куда?
— Домой… господин. У меня и этот… постоялый двор не оплачен на весь месяц, — странная, театральная манера речи сама проникала в её слова в этом бесконечном костюмированном представлении.
— Где ты остановилась?
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить точно:
— В Су… Сучжоу.
Искать в огромном городе один несчастный отель — та еще задача.
— В Павильоне Туши! — поспешно добавила она. — Мы были где-то там...
Но что-то все равно ускользало.
На лице Цзюнь Чэня не дрогнул ни один мускул, но в его глазах не вспыхнуло и искры узнавания. Времена меняли названия городов с такой безжалостностью, что прошлое не понимало течений будущего. Здесь не знали о Сучжоу, эти земли некогда носили другое имя.
— Мы разберёмся с этим позже, — отложил он вопрос. — Предупреждаю: покинуть усадьбу ты пока не сможешь
— Вы… что, запрещаете? — её голос дрогнул.
— Я настаиваю на том, чтобы ты осталась под моей крышей, пока не окрепнешь.
И почему у Эвекке было стойкое ощущение, что этот разговор уже состоялся когда-то, а теперь лишь повторялся, облечённый в новые слова?.. Казалось, речь вообще шла о ком-то другом, далёком и незнакомом девушке, а не о ней самой.
Она промолчала, уступив. Тогда хозяин дома снова спросил, его тон смягчился:
— Удобно ли в комнате, в этой одежде?
— Удобно, — торопливо пробормотала она, стараясь не задумываться. — Весьма удобно… очень красивая одежда, у меня такой никогда не было.
— Хорошо. Я велю, чтобы тебе подали еду, — Цзюнь Чэнь собираясь подняться, но девушка удержала:
— Что вы! Я не хочу есть, спасибо большое, не стоит волноваться, господин!..
И испуганно отпустила его широкий рукав… вместе с тем опустив и взгляд.
— Я не голодна…
Голода Эвекке и впрямь не чувствовала, виной ли тому был стресс или нечто иное — девушка определить бы не сумела: слишком сумбурно сейчас всё воспринималось ею. Да и одеяние, в которое её облачили говорливые служанки, было для неё диковинкой, что, впрочем, не отменяло удобства. Но напоминала она себе самой сейчас куклу…
Мужчина не ответил снова. Пока она металась в мыслях, он достал из ларца маленькую бронзовую ложечку, шарик ароматной пасты и узкий сверток из небеленого полотна. Взгляд Эвекке запоздало поймал движение его рук, и девушка настороженно выдохнула, уставившись на ткань:
— А это, прошу прощения, для чего предназначено? Вы… господин, вы хотите меня того… связать?
«Ведь он упоминал что-то о моей невозможности отсюда выйти. Ещё и добавил, что предупреждает…»
— Это женьшень и жёлтый корень, — ответил он не на её вопрос, а на сомнение.
Но прежде чем поднести лекарство, он мягко коснулся тряпицей её виска, промакивая капельки пота. Его лицо оказалось так близко, что она различала тени, лежащие на ресницах. Эвекке рассеянно глянула в темноту его глаз и окончательно смутилась: не часто пускала в личное пространство кого-то. Да кого она обманывает, никого не допускала. С картинами, разве что, общалась настолько близко — не с людьми.
— Когда лечат, не связывают, — спокойно, но мягко пояснил молодой господин. — С какой стати мне связывать тебя, иноземка? Неужели ты шпионка, посланная выведать мои секреты?
Едва заметная улыбка дёрнула уголок его губ, а Эвекке сама по себе дёрнулась, распахнув глаза в испуге.
— Нет! Не ведаю я ничего! И… для чего связывать, — честно призналась Эвекке. — Но вдруг нужно? Мало ли, какие у вас тут традиции, господин…
«В вашем… Моём… Нашем! Сне?»
Стыдливо опущенные ресницы скрыли серый взгляд, на бледных щеках проступил лёгкий румянец. Эвекке старалась не шевелиться, помня наказ, пока он что-то делал совсем рядом.
— Мои традиции не подразумевают связывания для лечения. Пока пациент в себе, незнакомка.
Не выдержала. Представилась шёпотом, словно выдавала величайшую тайну Вселенной:
— Эвекке.
Ложка в его руке замерла на полпути к её губам. Его взгляд скользнул вниз, и она с удивлением осознала, что их разделяют какие-то несчастные сантиметры. Или какие единицы измерения действовали в этом причудливом сне? Она тоже застыла, перестав дышать, и время словно остановилось.
Звон разбитой керамики разорвал хрупкую паузу. Поднос выскользнул из рук служанки, появившейся в дверях так незаметно, что никто не заметил её прихода. Мгновение, едва успевшее родиться, разлетелось вдребезги.
— Простите великодушно эту неловкую слугу! — та покаянно упала на колени, едва не расшибив лоб в поклоне.
Цзюнь Чэнь плавно отстранился от Эвекке, и по его лицу невозможно было прочесть ни мыслей, ни эмоций. Он повернул голову, бросив взгляд через плечо:
— Приберись и постарайся быть внимательнее, — его голос звучал ровно и бесстрастно, но от этого спокойствия в душе Эвекке зашевелилось странное чувство — смесь стыда, тревоги и смутного желания вернуть утраченный миг.
Служанка резво вылетела из комнаты — судя по всему, за тряпками и совком, потому что разлила чай, который несла для гостьи. Врачеватель же вернул внимание Эвекке.
— Можешь звать меня Цзюнь Чэнь, — он снова приподнял ложку, протягивая ей. — Теперь прими это. Необходимо, чтобы снять жар. Лекарства необходимо принимать три раза в день.
Двигаться ей не велели, вот она и сидела, затаившись, созерцая всё в поле зрения. Лишь промолвила:
— Чтобы унять жар, могу звать вас, Цзюнь Чэнь. Поняла, благодарю.
«А есть бумажка, чтобы записать и не запутаться, если забуду?» — мысли оставили в голове смазанный росчерк.
— Можешь, — сказал он. Показалось ли ей, что закрался двойной подтекст? — А поблагодарить можешь, когда выздоровеешь. Тем, что выздоровеешь. Теперь хватит разговоров, прими лекарство, — он слегка качнул рукой, — и выпей чай, который принесет Сяо Юйши, затем ложись спать. Утром я снова проведаю тебя.
— Хорошо, — Эвекке легко согласилась.
С той же лёгкостью, не задумываясь, потянулась к ложке, которую и не рискнула брать рукой, ведь её и так держал таинственный Цзюнь Чэнь, и собрала содержимое губами. Проглотила субстанцию, зажмурившись, после чего распахнула глаза, оценивая принятое.
Улыбнулась:
— Спасибо. Это… вкусно.
«Отнюдь. Но нужно ведь быть вежливой, я в гостях. Вот он сейчас уйдёт и я останусь одна, тогда и покривлюсь. Одной… Страшно. В чужом-то доме!..»
— Занятный у тебя вкус, — задумался врачеватель, убирая ложку.
По вкусу это напоминало кору и что-то еще, отчего горло сводило горечью. Но делать было нечего, не устраивать же истерики? Лишь обречённость отозвалась в голосе:
— Доброй ночи, господин…
— Доброй ночи, Эвекке, — пожелал он, убрав свой ларец...
И следом покинул девушку, не дожидаясь возвращения служанки.
А уже утром поползли первые слухи…