Не успела за Полетаевым закрыться дверь, как в неё снова постучали. Посетитель? День сегодня был не приёмный, но Марфа решила не отказывать и выслушать человека, время до комиссии ещё было, и его следовало занять чем-то отвлечённым, чтобы не думать о предстоящих разбирательствах с Елисеем.
Как ни странно, пришёл тот самый Неверов, из сегодняшнего сна.
– Опять, – вздохнул он, не дожидаясь вопроса. – Третий раз за неделю. Мне снится, что я ем варенье из одуванчиков. А одуванчики начинают разговаривать.
Марфа поняла, что нового она ничего не услышит, и сделала пометку в блокноте: «Болтливое варенье. Локализация – сладкие грёзы».
– И что они говорят?
– Они очень вежливые и честные. «Простите, но вы можете отравиться, мы просрочены». И я просыпаюсь в холодном поту, а на подушке – жёлтые лепестки. Настоящие.
Марфа постучала ручкой по столу.
– Господин Неверов, у вас классическое несварение грёз. Вы пытаетесь переварить то, что не предназначено для переваривания. Одуванчиковое варенье – продукт пограничный, да ещё и контрабандный. Его вообще не стоит покупать в «Снах на заказ», но, подозреваю, вы это сделали.
Неверов потупился.
– Одуванчики, это так романтично! Я видел рекламу.
– Романтично – это если сплести из них венок до того, как они стали вареньем, – сухо ответила Марфа. – А вести светские беседы с засахаренными бутонами – это прямая дорога к бессоннице. Но мы её, разумеется, не допустим.
Она достала из ящика бланк с печатью Ведомства и поставила галочку в графе «Запрет на пограничные продукты».
– Вот ваше предписание. Никаких одуванчиков. Никаких грибов, которые шепчут. И уж тем более никакого «чая из воспоминаний» – я знаю, что вы его пробовали.
– Но он такой приятный и вкусный…
– Именно поэтому он и опасен, – отрезала Марфа. – Вкус – главный обманщик в сновидениях.
Когда Неверов ушёл, тихо бормоча что-то про «несправедливость», Марфа откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Дежавю было таким ярким и реалистичным, что Марфа засомневалась, а сон ли она видела сегодня? Может, это тоже реальность, но в другом измерении? И Елисей в этой реальности совсем другой…
Расслабиться не получилось. Дверь снова открылась. Марфа вздохнула – а сегодня точно не понедельник?
– Вы примете меня? Я только сейчас понял, что сегодня уже вторник. Совсем потерял счёт времени, простите ради Бога, – в кабинет заглянул невысокий гражданин, прижимавший к груди картонную папку, словно боялся её потерять.
– Приму, – Марфа снова выпрямилась на стуле. – Какой у вас вопрос?
– Сон в наследство, – сказал он, не представившись.
Марфа не стала спрашивать его фамилию, уж очень посетитель был взволнован, надо дать ему выговориться.
– Рассказывайте, что случилось с наследством.
– Мой дядя помер в мае. По завещанию оставил мне коммерческий сон. «Линкор в шторм». Упаковка герметичная, фабричная пломба, хранится на складе за мой счёт. Я его не вскрывал. Не хочу вскрывать. Я в ломбарде работаю, у меня тихо. Штормы мне не нужны.
– Смотреть сон не обязательно, – сказала Марфа. – Но не посмотреть нельзя.
– Это вы загадками говорите, – вздохнул гражданин. – Я и так ничего не понимаю. Смотрю – налог на добавленную грёзу. Не смотрю – налог на вероятную грёзу, потому что сон существует и может быть просмотрен. Храню – складская плата, потому что хранение сна требует особых условий – температура, влажность, индивидуальная ячейка. Получается, что не смотреть дороже, чем смотреть. А смотреть не хочу.
– Почему?
– Я боюсь штормов, и вообще, воды. Всегда боялся. Дядя это прекрасно знал, и всё равно оставил мне этот кошмар. Вы бы обрадовались кошмарному сну?
Марфа подумала. Регламент предлагал два пути: вскрыть и посмотреть – налог начислен, сон увиден, обязательства погашены. Не вскрывать – налог растёт, хранение длится, сон лежит, как мина.
– Есть третий путь, – вдруг осенило Марфу. – Подарите сон тому, кто любит морскую стихию. И точно его просмотрит.
Гражданин поднял голову.
– Это не запрещено?
– Запрещено смотреть чужие сны самовольно или тайком. Но запрета их дарить в регламенте нет. Формально сон будет увиден. Налог начислен и уплачен. Фактически – вы не увидите шторма.
Гражданин достал блокнот и записал рекомендацию. Поблагодарил – не улыбнувшись, но с видимым облегчением. В дверях задержался на пару секунд, подумал, оглянулся и сказал:
– Вы очень красивая, вы это знаете?
Марфа от неожиданности открыла рот, но за гражданином уже захлопнулась дверь.
Модест, дремавший на подоконнике, открыл один глаз, одобрительно мяукнул ему вслед, и снова закрыл. Потом переместился с подоконника на стол и улёгся на папку «Сны невыясненной этиологии». До комиссии оставалось полтора часа.
* * *
Комиссия по немедленной дезассоциации заседала в кабинете, на двери которого висела табличка «Зал деликатного урегулирования». Марфа очень надеялась, что всё урегулируется, причём именно деликатно.
Присутствовали:
председатель комиссии – тихий человек с невзрачным, незапоминающимся, будто стёртым резинкой, лицом (фамилию Марфа не помнила и про себя прозвала его Ластиком);
секретарь комиссии по фамилии Епифанов, что было написано на его бейдже;
кот Модест – в статусе наблюдателя и с обязательной мокрой печатью;
Марфа Спасская;
Елисей Полетаев, представившийся как юридическое лицо.
– Заявитель дезассоциации, – сказал Ластик, открывая папку, – гражданин Полетаев Е. А. Однако сначала, согласно регламенту, комиссия должна установить, кто подаёт заявление – физическое лицо или общество с ограниченной ответственностью?
– Оба, – сказал Елисей. – Я владелец и генеральный директор ООО «Сны на заказ». И, что называется, сам себе юрлицо.
– Это не допускается, – возразил Ластик.
– Допускается, – усмехнулся Елисей. – В Сонном кодексе, всё та же статья 14, примечание второе гласит: «Если душа физического лица совпадает с душой юридического, дезассоциация может быть оформлена как реорганизация формы собственности с попутным признанием юрлица банкротом».
– Вы это только что придумали, – Марфа удивлённо приподняла брови. – Чтобы без долгих налоговых и юридических разборок ликвидировать своё ООО. Может, вы и сон подстроили для того, чтобы таким образом уйти от ответственности?
– Придумал не я, – Елисей с серьёзным видом поправил очки. – И не только что, а, как минимум, три года назад, что отмечено в примечании к данной статье. И ваши предположения о моих намерениях меня совершенно не интересуют.
Ластик нашёл примечание. Нашёл его и секретарь. Модест надавил на лист лапой, оставив слегка размазанный штамп: «примечание подтверждено».
– Хорошо, – сказал Ластик. – Комиссия констатирует: заявителем является юридическое лицо, состоящее в обручении душ с физическим лицом. Не согласен с ситуацией... кто?
– Я! – ответили Марфа и Елисей одновременно.
– В протокол, – Ластик посмотрел на секретаря, и тот начал писать. Красным. Красные чернила в Ведомстве полагались для протестов. Секретарь протестовал каллиграфическим почерком.
– Прежде чем перейти к засвидетельствованию, – сказал он, – комиссия обязана огласить сторонам их статус и права. Статья четырнадцать, часть первая, абзац второй.
Он прочитал – монотонно, без выражения, как читают то, что до оскомины уже надоело повторять:
«Стороны, вступившие в обручение душ посредством совместного сновидения, имеют право в течение сорока календарных дней засвидетельствовать нотариально подтверждённое обоюдное отвращение. При наличии отвращения обручение аннулируется. При отсутствии – переходит в статус, определяемый формой пятнадцать-альфа. Стороны имеют право отказаться от засвидетельствования, однако отказ не приравнивается к отвращению. Стороны имеют право не отвечать на вопросы комиссии. Молчание не приравнивается к ответу. Стороны не имеют права покидать зал до окончания заседания. Комиссия не имеет права заканчивать заседание до того, как стороны выскажутся или откажутся высказываться. Если стороны отказываются высказываться – заседание переносится на следующий чётный».
– То есть, – уточнил Елисей, – мы можем молчать?
– Именно.
– И если мы молчим, то…?
– Заседание переносится. Старт сорока дней отсчитывается с момента первого заседания. Перенос заседания не обнуляет срок. Стороны ознакомлены с правами? – подытожил Ластик.
– Ознакомлены, – сказала Марфа.
– Ознакомлены, – сказал Елисей. – И поражены.
– Протокол, – Ластик выразительно посмотрел на Епифанова.
Епифанов записал: «Стороны ознакомлены. Полетаев поражён».
Марфа покосилась на запись. Епифанов снова записал лишнее – но в данном случае лишнее было точным. Она промолчала.
Модест, лежавший на столе для вещественных доказательств, перевернулся на спину и задрал лапы – на кошачьем языке дословно это означало: «протоколируйте, я наблюдаю». Правая передняя лапа его была ещё влажной и пахла рыбой.
– Итак, – Ластик перевернул страницу, – форма четырнадцать-бис: «Засвидетельствованное отвращение».
Каждая из сторон обязана назвать три причины, по которым она не может и не хочет оставаться в душевном союзе с другой. Формулировки должны быть конкретными, устойчивыми и не опровергаемыми в судебном порядке…
– То есть мне нужно вслух, при свидетелях, – перебил его Елисей, – заявить, почему я не могу оставаться в душевном союзе с инспектором-морфеусом первого класса?
– Именно.
– Прекрасно. Причина первая: она сидит слишком прямо.
Модест поднял голову.
– Это не причина, – сказал Ластик.
– Это причина, – упрямо повторил Елисей. – Люди с прямой спиной всегда правы. Я не могу на этом жениться, не хочу всю жизнь доказывать собственное мнение человеку, который его всё равно не признает.
– Причина не принята, – сказал Ластик, но секретарь почему-то записал её в столбец «Отвращение заявлено». Красными чернилами. Ластик сделал вид, что не заметил.
– Вторая причина, – сказал Елисей. – Она использует чернила. Семь цветов – весь спектр.
– Пять цветов, – сказала Марфа. – Фиолетовые – нарушения. Красные – протесты. Зелёные – вопросы, которые некому задать. Синие – резолюции. И жёлтые – для записи сновидений в протокол.
– Жёлтые? Их же не видно на официальном бланке протокола, так как он тоже жёлтый – удивился Ластик.
– Не видно. Потому что содержание сновидений – секрет, – пояснила Марфа.
– Причина не принята, – сказал Ластик, но секретарь опять записал. У него уже была половина колонки.
– Третья причина...
– Елисей Аркадьевич, – сказала Марфа. – Позвольте мне. Теперь я попробую засвидетельствовать отвращение.
Елисей хмуро промолчал, жестом предложив Марфе начать.
Марфа выпрямилась, поморщившись от мысли о том, что кто-то (известно, кто) посмел сказать «она сидит слишком прямо», – и произнесла:
– Я его ненавижу – причина первая, она же вторая и третья: по одной за каждый год, что я веду с ним войну, и ни разу – ни разу! – мне не удалось поймать его за руку на контрабанде снов, которой он упорно промышляет.
Елисей усмехнулся, но промолчал.
– Причина не принята, – отрезал Ластик.
– Я уже записал, – сказал секретарь.
– Это не то отвращение, которое требуется засвидетельствовать, это касается работы, – Ластик положил ладонь на стол. – А требуется обоюдное, устойчивое, нотариально подтверждаемое отвращение души. Если оно есть – комиссия разблокирует аннулирование союза. Если его нет – комиссия не имеет права дезассоциировать вас против того, что вашими душами уже подписано.
Стало тихо. Секретарь перестал писать. Модест медленно перевёл взгляд с Марфы на Елисея – и обратно.
– А если его нет, – спросил Елисей осторожно, – что тогда?
– Тогда, – сказал Ластик, – у меня для вас есть форма пятнадцать-альфа. «Незавершённое отвращение». И правило её такое: если за сорок дней стороны не смогут нотариально засвидетельствовать отвращение, комиссия имеет все основания признать обручение душ действительным и перевести его в статус...
– Не говорите это, – попросила Марфа.
– ...в статус неоспоримого, – сказал Ластик.
И добавил, тихо, не для протокола, обращаясь лично к Марфе:
– Тиандора не любит половинчатых обручений. Страна, которая живёт снами, верит тому, что происходит во сне гораздо больше, чем происходящему наяву. Поверьте и вы.
Он собрал бумаги. Заседание объявили закрытым по форме пятнадцать-альфа. Повторное заседание должно состояться в любой чётный из последующих сорока дней по инициативе одного, либо обоих заявителей.
Модест спрыгнул со стола и, проходя мимо Елисея, задел его ногу хвостом – будто хотел сказать: «Не ври себе, парень», – а хвост у котов всегда знает чуть больше своего хозяина, и ему можно доверять.
Марфа догнала Елисея у лифта.
– Что это было? – спросила она.
– Честно? – Полетаев пожал плечами. – Не знаю. Но у меня к вам один вопрос, госпожа инспектор-морфеус первого класса.
– Спрашивайте.
– Вы любите пироги с вишней?
Марфа открыла рот. Закрыла.
– Какое это имеет значение? – пробормотала она.
– Я знал, что вы не ответите, – улыбнулся Елисей. – Но хотел полюбоваться вашим выражением лица.
* * *
Ночью – второй раз за три года – Марфа уснула сама. Без снотворного, без подсчёта овец, просто закрыла глаза и нырнула в
СОН
«Полуночник» качался над каналом, как и вчера. Пахло топлёным молоком.
Она зашла в кафе и закрыла за собой дверь. Елисей в своём неизменном фартуке вытирал вымытую посуду. Услышав треньканье дверного колокольчика, он, не оглядываясь, поставил на стол две чашки – потому что даже затылком узнаёшь того, чьи шаги знакомы до сердцебиения.
– Неверов приходил. Тебя не дождался, – сказал он. – Довольный. Сказал, что ходил в Ведомство и его там приняли в лучшем виде. Съел два пирога с вишней, выпил кофе и опять не заплатил, паразит.
– Паразит заплатит, – сказала Марфа и вдруг заметила на столе между солонкой и перечницей мокрый лист бумаги.
– Это что? – спросила она.
– Понятия не имею, – пожал плечами Елисей. – Там все слова смыты. Трудно сказать. Я выловил его из канала.
– Не все, – Марфа взяла лист. На нём проступал заголовок, не до конца, а наполовину: «Уведомление о совместном сно...»
– Сновидении? – спросила она.
– Я бы мог предложить и другие слова, начинающиеся на «сно», но, поскольку мы в Тиандоре, сновидение подходит больше всего, – подтвердил Елисей.
Марфа пожала плечами и выбросила непонятный бланк в мусорную корзину.
Елисей обнял её за плечи и поцеловал в макушку.
– Правильно, Марфуш, всё непонятное не достойно твоего внимания. А я достоин.
За окном «Полуночника» первый рассветный луч тронул небо, и в квартире наяву зазвонил будильник.