ЯВЬ
Компот горчил.
В обеденный перерыв Марфа стояла в буфете со стаканом в руке и с тоской смотрела на янтарную жидкость. Вкус был всё тот же – сладкий, цветочный, с той самой горчинкой в послевкусии, которая не выветривается, потому что поселилась не во рту, а глубже. За неделю она успела перепробовать весь буфетный ассортимент: кисель не горчил, узвар не горчил, даже морс из клюквы не горчил, хотя клюква имела на это честное право по факту происхождения. Горчил только компот из сухофруктов, у которого не было ни единой причины горчить.
Горчинка приходила не из стакана, а из той ночи, которую Марфа не помнила, и приходила регулярно, как дежурный по этажу.
– Не пей, – подал вдруг голос Модест, сидевший на подоконнике в позе статуи, установленной в честь себя самого. – Подсовывают. Известное дело – в ведомственном буфете подмешивают к сухофруктам что попало.
Марфа от неожиданности чуть не уронила стакан.
– Ты заговорил? – Марфа пыталась справиться с шоком, – В последнее время неожиданность за неожиданностью. Один раз – это случайность, два – тенденция. Но, ещё и ты решил меня удивить. Я начинаю беспокоиться, что это уже закономерность.
– Беспокоиться – это у тебя профессиональное. Беспокойный инспектор – ценный инспектор, – Модест зевнул, почесался и смахнул лапой с подоконника клочок шерсти. – А теперь по делу. Кажется, я нашёл то, что ты искала. То есть – то, что кто-то спрятал. Впрочем, тут всё сложно: я нашёл то, что сам же и прятал, и прятал по очень веской причине. Причина в том, что хранить это было нельзя. Но не хранить – тоже. Возник конфликт обязанностей. Я его локализовал.
– Модест, – Марфа поставила стакан. – Говори прямо.
– Формально я молчал всю жизнь, – обиделся кот. – Прямо говорить – это выше моих возможностей. Могу сказать загадочно. Или намёками. Или промолчать. Выбирай. И пошли в кабинет, здесь много лишних ушей.
Он спрыгнул с подоконника и вышел из буфета, провожаемый нежным взглядом буфетчицы. Марфа поспешила вслед за ним.
* * *
В кабинет они с Модестом вошли одновременно, и оба замерли в дверях.
На Марфином рабочем месте за письменным столом сидел Полетаев с огромным букетом красных роз. Увидев Марфу, он вскочил и протянул ей цветы.
– Марф… это тебе. И это не сон. Больше не сон.
Елисей постоял секунду, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал и вышел из кабинета.
Марфа посмотрела на Модеста.
– Я здесь ни при чём, – отвёл глаза начальник отдела и залез под стол.
* * *
Часом раньше…
Контора «Сны на заказ» открывалась в девять.
В девять Полетаев уже сидел за своим огромным полированным столом. В неизменных тёмных очках, в чёрной водолазке и благоухающий дорогим парфюмом. Просто икона достатка и благополучия.
Утренний ритуал был прост: кофе, счета, журнал заказов. Счета сходились всегда – у Полетаева в бухгалтерии был идеальный порядок. А вот на сердце… Порядка не было уже давно.
Елисей достал из нижнего ящика стола фотоальбом.
На всех фотографиях была его Марфа. Мара, Марочка, как он называл её когда-то. Она не помнит, но это неважно. Главное, что он не забыл.
Даже не пытался забыть. Она вычеркнула их отношения из своей жизни и из памяти три года назад вместе со сном. Всё и началось из-за того самого сна.
Елисей уже триста раз проклял себя за тот первый их совместный сон, который он сфабриковал, не зная, как оригинальнее предложить Марфе стать его женой.
Перестарался. Марфа что-то почувствовала и устроила ему допрос. Хотя он и не признался, она всё поняла и вычеркнула сон и память о нём. Елисей, согласно регламенту, тоже должен был всё забыть. Но он ничего не забыл. Перед настоящим чувством бессильно даже Ведомство.
Чтобы быть рядом и хотя бы видеть её, Елисей намеренно спровоцировал подозрения Ведомства, отправив анонимную жалобу на свою собственную компанию, якобы от недовольного клиента. Разбираться с «контрабандистом» было поручено Марфе, и она честно и старательно пыталась найти то, чего не было. А Полетаев делал всё, чтобы эти разбирательства никогда не закончились.
Он знал, что она на три года обрекла себя на бессонницу, главным образом для того, чтобы он не повторил свою выходку с совместным сном. Модест за любимые маковые булочки всегда готов был поделиться с Елисеем информацией. Это мохнатое должностное лицо было неподкупным только в сытом состоянии. Но на булки с маком состояние сытости не распространялось.
И вот, три года закончились, Марфа стала, наконец, спать, и сон повторился. Но на этот раз Елисей ничего не подстраивал. Просто сработал алгоритм – причина для аннулирования первого совместного сна была недостаточно веской, и сон был восстановлен в первую же ночь, когда Марфа заснула.
Елисей дико перепугался, что Марфа всё вспомнит и вообще прекратит с ним всяческие контакты, решив, что и этот сон дело его рук. Поэтому, от греха подальше, инициировал заседание комиссии, усиленно делая вид, как ему претит сама мысль о союзе с Марфой Спасской.
Он чувствовал, что она к нему не остыла. Во сне она была прежней Марочкой. Настоящей. Как растопить лёд отчуждения наяву, он не знал. И решил действовать, как подскажут обстоятельства и интуиция.
Модест обещал помочь. За четыре булочки.
За окном шумел октябрь – по-тиандорски деловито, с претензией на полный бюджет. До ближайшего заседания комиссии по немедленной дезассоциации оставалось всё меньше времени. И если Марфа была занята поиском причин для отвращения, Елисей уже не мог и не хотел сдерживать своё влечение к ней.
Елисей убрал фотоальбом в стол, подхватил куртку, ключи от машины и вышел из офиса.
* * *
Напротив цветочного магазина на набережной он увидел знакомую фигуру.
Неверов сидел на скамейке и задумчиво смотрел на воду.
– Господин Неверов! – окликнул его Елисей.
Неверов обернулся и радостью воскликнул:
– О, Полетаев! Какая честь. Вы тоже любите гулять на набережной?
– Нет, я тут по делам, просто решил поздороваться.
– А… – Неверов потух. – Знаете, а мне опять снятся одуванчики. Они такие вкусные, пусть и просроченные. Ведь они за это вежливо извинились. Даже дважды.
Елисей мысленно улыбнулся.
– Вы что, снова ели варенье?
Неверов засмущался, потом вынул из кармана пальто маленькую баночку. Тёмное стекло, крышка, на крышке надпись от руки – крупными буквами: «Одуван.».
– Ну да. Я не знал, что одуванчики такие вкусные. А вы знаете?
– Догадываюсь, – сказал Елисей.
– Это несертифицированный сон, вот что это такое, – вздохнул Неверов. – Я купил его один раз года три назад, но он периодически до сих пор мне снится... – он замолчал и посмотрел на воду. – А ещё мне снится кафе над каналом. Дождь. И вальс, который обрывается на полуноте, и я жду, когда доиграют. И знаете, что мне кажется? Кажется, если вальс доиграют – я наконец окончательно проснусь.
Он помолчал и добавил совсем тихо:
– А одуванчики говорят мне: «не переживайте, всё уладится к утру». И я не переживаю. Только не налаживается ничего.
Елисей смотрел на баночку и думал о том же – ничего не налаживается. И как странно – его с Марфой сон снится не только им двоим. То есть, сон ищет свидетелей, которые могут подтвердить факт его существования. С ума сойти – это было необычным даже для Тиандоры. Пора брать решение вопроса в свои руки. «На самотёк» больше он такие серьёзные вещи не отпустит.
Вздохнув, Елисей решительно открыл дверь цветочного магазина.
* * *
Вечером дома Марфа заваривала чай. Чайник засвистел – сперва своим обычным свистом. Но свист был неровный, с переливом, и где-то на середине неожиданно сложился в мотив, который Марфа узнала.
Она замерла с чашкой в руке.
Вальс. Тот самый, который она слышала у себя на кухне на днях, который потом всплывал в снах, который никак не хотел складываться до конца. Сейчас он играл целиком – свисток чайника выдавал мелодию, а Марфа стояла и слушала.
Потом чайник закипел, свист оборвался на высокой ноте – и вновь осталось чувство, будто в мелодии дыра. Она сняла чайник с плиты, достала жёлтый лист и записала: «Вальс. Обрыв на полуноте».
Чайник снова свистнул. Вальса больше не было – только свисток.
Но Марфа уже знала – вальс существует. Где-то есть пластинка, на которой он записан, и на этой пластинке мелодия тоже обрывается на середине.
– Найду, – сказала она вслух, ни к кому не обращаясь
.
Из сорока положенных дней оставалось тридцать два.
СОН
«Полуночник» качался над каналом. Дождь стучал по крыше – методично, как работник, отрабатывающий смену без перерыва на обед.
Марфа сидела у окна, и на её коленях дремал Модест. Он перебирал лапами во сне и видел что-то своё – возможно какой-то сон, украденный у зазевавшегося посетителя кафе.
Елисей поставил на стол пирог.
– С яблоками, – сказал он. – И чай. Дождь располагает к долгому чаепитию, а мы располагаем и чаем, и долгом.
– Долгом? – Марфа подцепила вилкой кусок. – Каким долгом?
– Долгом друг перед другом, – он сел рядом. – Хороший долг. Который выплачивается не деньгами. И который выплачивать, как и принимать, сплошное удовольствие.
Модест на коленях замурлыкал, соглашаясь с Елисеем.
Патефон, стоявший в углу зала на тумбочке, вдруг сам заиграл вальс. Вальс дошёл до самой высокой ноты, повис на ней и оборвался. Игла застыла над пластинкой.
– Опять, – сказал Елисей.
– Он хоть раз доиграл до конца? – спросила Марфа.
– Нет, хотя я жду этого не первый день. И не первый месяц.
– Может, игла старая.
– Может, – согласился Елисей. – Это было бы логичным объяснением, если бы патефон останавливался и на других пластинках. Но другие он проигрывает до конца.
Марфа откусила пирог. Яблоки с корицей – это было ничуть не хуже свежей вишни в октябре!
И тут в воздухе «Полуночника» – тонко, едва уловимо, не перебивая яблочный дух, а дополняя его цветочными нотами, возник горьковатый запах одуванчиков.
– Чувствуешь? – Марфа даже слегка привстала со стула, придерживая спящего на коленях кота. – Пахнет одуванчиками. Так, как пахнет в мае на цветущем лугу.
– Чувствую, – сказал Елисей и потянул носом. – Этот запах, как недоигранный вальс – тоже знакомый, но забытый.
– И такой же неуместный осенью, как свежая вишня.
– Может, это Семёныч вместе с яблоками прислал? Вишня же тоже его. Где-то он берёт всё неуместное…
Он не закончил, потому что в это мгновение за окном сверкнула молния и прогремел гром.
– Гроза, – тихо сказала Марфа, посмотрев на Елисея. – В октябре. Природа сошла с ума, или мы с тобой?
Елисей притянул её к себе и обнял, зарывшись лицом в шелковистые тёмные волосы.
– Ты тоже пахнешь одуванчиками.
Модест проснулся, муркнул недовольно и ушёл на свой подоконник – потому что ночью надо спать, а не обниматься.
Марфа положила голову Елисею на плечо и…
проснулась.