ЯВЬ
Новая неделя началась с очередного уведомления.
Марфа нашла его на столе, когда пришла утром в свой кабинет.
«Уведомление о совместном сновидении без надлежащей регистрации. Повторное».
Повторное. Интересно, а какое было первым? То, которое она вычеркнула три года назад, или то, из-за которого запустила сорокадневный счётчик комиссия по дезассоциации?
Текст был короткий и страшный, как всё, что написано без лишних слов:
«Ведомство сонных дел. Реестр душ.
Настоящим удостоверяется: в реестре обнаружена запись о совместном сновидении граждан Спасской М. В. и Полетаева Е. А., датированная [дата неразборчива].
Запись восстановлена в порядке пересмотра аннулированных материалов. Содержание записи в реестре отсутствует. Материалы вычеркнуты ранее по заявлению стороны.
Основание для пересмотра: в соответствии с порядком, действовавшим на момент аннулирования, вычеркнутый сон подлежит восстановлению, если заявленная при аннулировании причина признаётся недостаточной.
Заключение о достаточности причины выносит комиссия.
Приложение: копия заявления об аннулировании».
Приложение было на отдельном листе. Марфа развернула его и прочла бланк трёхлетней давности.
Заявление было короткое. В графе «Основание аннулирования» была всего одна строка, и та заклеена – поверх чернильного текста лежала полоска плотной бумаги, оторванная аккуратно, по линейке, с бахромой по краю.
Зато нижняя половина заявления читалась полностью:
«Компенсация за аннулирование: собственный сон заявителя.
Срок компенсации – 3 (три) года.
Подпись заявителя: Спасская М. В.
Подпись должностного лица, принявшего заявление: [подпись]».
Марфа смотрела на свою подпись и не могла вспомнить, как она её ставила. Почерк был её – тот же наклон, та же «с» с крючком.
А вот на месте второй подписи стоял отпечаток кошачьей лапы.
Марфа села. Потом встала, потому что сидеть при таких новостях оказалось невозможным. Гораздо легче переваривать их, меряя шагами кабинет. Она мерила и на ходу перечитывала уже в тринадцатый раз уведомление вместе с приложением.
Кабинет тоже показался тесным, и Марфа вышла в коридор, держа оба листка в руках..
Из канцелярии, сквозь закрытую дверь, слышался какой-то шум. Марфа заглянула внутрь, и столкнулась нос к носу с секретарём Епифановым, который, увидев её, обрадованно всплеснул руками и заголосил:
– Марфа Валерьевна! Слава богу. Комиссия требует вас немедленно, по открытому вопросу. Происходит нечто небывалое. – Он понизил голос до официального шёпота. – В реестре восстановился сон, которого там не было. Понимаете? Запись есть, сна нет. Бумага ссылается на материал, материал изъят. Мы подняли регламент. Такое может случиться только в одном случае, если вычеркнутый сон возвращается сам. По регламенту это невозможная ситуация. Он в реестре, как дырка в ведомственном ковре – формально не имеет права на существование, а фактически – вот он, любуйтесь.
– Кто восстановил запись?
– Никто. В том и весь ужас, – Епифанов оглянулся и ещё понизил голос. – Запись восстановила сама себя. Мы вызывали специалиста по реестрам, он два часа подряд смотрел на журнал операций, а журнал операций смотрел на него. И никто из них ничего объяснить не смог. Такой вот у нас случай.
* * *
В Зале деликатного урегулирования воздух буквально звенел от напряжения.
Присутствовали:
Марфа Спасская;
Ластик с папкой, на которой не было ни надписи, ни грифа, ни намёка на то, что в ней находится;
Епифанов – с красными чернилами и ужасом в глазах;
Модест – на столе для вещественных доказательств, с видом самого вещественного доказательства.
– Итак, – начал Ластик, – Мы постараемся быстро и коротко. Ситуация регламентом не предусмотрена, поэтому обсуждать её бессмысленно. Спасская Марфа Валерьевна, вы получили уведомление?
– Получила. Вот оно, – Марфа протянула Ластику листок.
– Приложение читали?
– Читала, – ответила она и положила на стол и приложение.
– Тогда вы понимаете, что перед комиссией стоит вопрос: достаточной ли была причина аннулирования. Если причина достаточна – сон вычеркнут правильно, восстановление – ошибка реестра, и мы оформим её как ошибку. Если причина недостаточна... – Ластик открыл папку, и там не оказалось ни одного листа. Он тоскливо посмотрел на пустую папку, – Если причина недостаточна, сон подлежит полному восстановлению. Со всеми последствиями. Включая те, о которых мы в этой комнате говорить не будем.
– Какие последствия?
– Не дай Бог нам всем узнать эти последствия, – ответил Ластик внезапно охрипшим голосом. – У меня к вам один вопрос, и я задам его не по регламенту, а по-человечески, чего вообще-то допускать не должен. Три года назад, подписывая это заявление, вы знали, что вы подписываете?
– Я не помню, – Марфа закрыла ладонями лицо. И это было правдой.
– Вы не помните, – согласился Ластик. – А компенсацию помните? Три года без сна – вы помните, как выбирали срок?
– Нет.
– Ещё хуже, – Ластик помолчал. – Срок компенсации в таких делах назначает не заявитель. Его назначает причина. Если вы три года не спали – значит, причина была ровно на три года.
Он поднялся.
– Заседание закрыто до выяснения, Марфа Валерьевна. Причина аннулирования заклеена полоской бумаги. Необходимо разобраться, кто и почему пытается скрыть от нас истину. Давненько я ничего подобного в Тиандоре не встречал.
Модест спрыгнул со своего вещественного стола, прошёл по залу и влез на стол председателя комиссии, смахнув на пол пару карандашей и несколько документов. Склонился над приложением – над той самой заклеенной строкой – и долго нюхал её. Потом сел и посмотрел на Марфу взглядом, в котором читалось совершенно определённое сообщение: «Информация стоит маковой булочки. Трёх булочек».
* * *
Марфа купила в буфете булочку с маком – последнюю. Модест съел её неторопливо, с достоинством чиновника, принимающего взятку по всем правилам, и только потом заговорил – то есть встал, прошёлся по столу и лапой придавил листок, который вытащил из-под стопки бланков.
Листок был старый. Желтоватый, с жёлтыми чернилами – жёлтое по жёлтому, как и положено записям о сновидениях. Марфа поднесла его к окну, поймала свет под углом – и прочла, держа бумагу чуть ниже уровня глаз.
Записей было две. Обе трёхлетней давности.
Первая запись гласила: «Сон подлежит вычёркиванию. Причина – изложена отдельно и не подлежит хранению».
Вторая: «Причину вырезать не надо – заклеить. Когда-нибудь она понадобится».
Похоже, она понадобилась. Но как её прочитать?
* * *
Марфа посмотрела на кота.
– Модест, для чего ты подсунул мне этот листок? Только добавил лишних вопросов. А булочку сожрал.
Модест закрыл глаза с видом чиновника, которому напомнили о невыполненном, но уже оплаченном обещании. Потом спрыгнул со стола и вышел из кабинета. Марфа двинулась за ним. Кот шёл не к выходу, а вглубь коридора. У дальней двери он сел и оглянулся с видом метрдотеля, который терпеливо ожидает, когда же гость расплатится с таксистом и соизволит войти.
За дверью оказалась лестница, которой не было в плане здания. По правилам Тиандоры это означало, что лестница, хотя и существует, не подлежит упоминанию. Марфа потрогала перила. Перила существовали тоже – из-под ладони поднялась пыль безответственности, как минимум, пяти последних поколений уборщиц.
Внизу была ещё одна дверь. Табличка на двери была жёлтая, и буквы на ней того же цвета. Марфа наклонилась ближе, поймав свет под углом, и прочла:
«Хранилище материалов, не подлежащих хранению».
– Это как? – оторопела она. – Такое бывает?
Модест пошевелил ушами – поскольку пожимать плечами коты не умеют.
Дверь была не заперта. А зачем запирать то, чего нет.
Внутри было сухо и прохладно. Стеллажи от пола до потолка. Коробки без инвентарных номеров – потому что нумеровать не подлежащее хранению нельзя: номер – это уже учёт, а учтённое подлежит хранению.
Марфа задумалась. Почему бы просто не утилизировать всё, что не нужно хранить? И сама себе ответила – в Тиандоре регламенты и законы переписываются по три раза за один сон. Никогда нельзя быть уверенным, что утром не будет разрешено то, что ещё вечером запрещалось. Или наоборот.
На полке у дальней стены стояла открытая коробка. На ней было что-то написано. Конечно же, жёлтыми чернилами. Надпись Марфа разобрала с трудом:
«Полоски деликатного назначения. Нарезано по линейке. Бахрома обязательна».
Она заглянула в коробку. Стопки полосок – та же плотная бумага, та же бахрома, оторванная по той же линейке, что и на её приложении. Здесь же, в коробке, лежал журнал выдачи – толстый, но почти пустой. За все годы в нём набралось полтора десятка записей.
Последняя запись была трёхлетней давности.
«Выдано: полоска, 1 (одна) штука. Основание: причина, подлежащая скрытию без хранения. Время: 23:47. Получил: [жёлтое по жёлтому]».
Марфа наклонила журнал. Снова кошачий след. Конечно, Модест прекрасно знал, кто и почему заклеил причину. Потому что это был он сам.
– Модест, так это твоя работа! Жаль, что ты не умеешь говорить. Как мне узнать ответы на все вопросы?
А вопросы выстроились в очередь, как пенсионеры у окошка приёма отдела соцзащиты. Марфа продолжала, загибая пальцы:
– Во-первых, как ты смог заклеить строку своими лапами? Во-вторых, какая разница – вырезать или заклеить, всё равно невозможно прочитать. И, в-третьих, что же это за причина такая?
Она ещё раз посмотрела на жёлтый листок, который захватила из кабинета: «Причина – изложена отдельно и не подлежит хранению». Но причина не исчезла. Причина где-то здесь, в подвале Ведомства – в месте, где хранится не подлежащее хранению. Значит, кто-то отнёс её сюда и положил в коробку. Но в какую?
Модест сидел на коробке с полосками и нализывал заднюю лапу.
Марфа пристально посмотрела на него. Кот поёжился под её взглядом и перестал лизать.
– И чего ты расселся на коробке? Что-то хочешь мне сказать?
Модест, недовольно фыркнул, спрыгнул на пол и пошёл к выходу из подвала, давая понять, «что пора бы и честь знать» и «хорошего помаленьку».