ЯВЬ
Зелёные чернила выдавались инспектору-морфеусу один раз в жизни – вместе с регламентом, под роспись. Девятое издание регламента (страница сорок, пункт двадцать шесть) определяло их назначение коротко: «Для фиксации вопросов, которые некому задать. Правила в Примечании».
Правил было два, и они вполне доходчиво объясняли, как пользоваться чернилами.
Правило первое: невозможно написать вопрос, у которого есть живой и реальный ответчик.
То есть, чернила не тратятся на то, что можно выяснить запросом в архив, или справкой из канцелярии. Если перо втянуло чернила и вопрос написан – значит, отвечать на него некому. Уже одно это половина ответа, и половина неприятная.
Правило второе: ответ приходит во сне. Лист с написанным вопросом следует положить на ночь под подушку и лечь спать. Ответ поступит.
Что произойдёт ночью – не описано ни в одном издании регламента, включая девятое. Пункт заканчивается словами «ответ поступит», и это всё.
* * *
Банка с зелёными чернилами стояла на столе. Закрытая, с целым сургучом. Марфа не истратила из неё ни капли.
Банку она держала закрытой не из бережливости. За всю её практику не было ни единого вопроса, на который она могла бы получить ответ у зелёных чернил. Первые шесть её работы в Ведомстве у всех вопросов были конкретные адресаты.
А потом наступили три года бессонницы – и пользоваться зелёными стало в принципе бесполезно. Ответ должен прийти во сне. Для человека, который не спит – это всё равно, что отправить письмо, не указав обратный адрес.
Получается, что уже девять лет банка была доступна и бесполезна одновременно.
Теперь Марфа стала спать. Вчера и позавчера. Без снотворного, без всяких манипуляций с овцами и прочими парнокопытными. Засыпала сама, да ещё в обнимку с чужим сном, за который полагалась комиссия. За что и почему ей досталась такая радость, она не знала. Значит, пришло время открыть заветную банку.
Вечером, перед уходом домой, Марфа сняла с банки сургуч и достала перо.
Сейчас её волновал всего один вопрос. Но прежде чем тратить на него чернила, стоило проверить, работают ли правила из девятой редакции регламента? В Тиандоре правила менялись часто и без предупреждения. Поэтому она начала потихоньку, закинув пару пробных шаров.
Опустила перо в банку и произнесла:
– Кто ест булочки с маком в буфете после закрытия?
Модест, сидевший на подоконнике, отвёл глаза с достоинством, несовместимым с виной. Перо осталось сухим: адресат имелся, был жив-здоров и занимал подоконник.
– Почему с Неверовым разговаривают одуванчики?
Сухо. Ответ на вопрос она знала и так – контрабандный товар. И существовало юридическое лицо, ответственное за это безобразие. И к этому лицу у Марфы с каждым днём возникало все больше претензий.
Марфа задумалась над следующим вопросом. Вспомнился вчерашний разговор с Елисеем возле лифта. «Вы любите пироги с вишней?» – Полетаев явно намекал на их совместный сон, ведь он видел то же самое, что и Марфа… И этим вопросом он застал её врасплох. Пироги она действительно любила, но признаваться в этом ему не собиралась. А то, чего доброго, он поймёт, как ей хорошо было в этом сне рядом с ним.
Ночное кафе. Пирог с вишней в октябре. «Марф». Аромат одуванчиков и запах топлёного молока. Поцелуй в макушку и прикосновение его руки.
Стоило ей снова вспомнить это, как сердце забилось быстрее.
Марфа выпрямила спину и чётко произнесла:
– Почему я увидела совместный сон именно с Полетаевым, мы ведь наяву ненавидим друг друга?
Если Елисей знает ответ, перо снова останется сухим, а Марфа устроит ему допрос с пристрастием, это уж без сомнений.
Но перо втянуло зелёнь – медленно, будто старалось точно рассчитать, сколько чернил нужно, чтобы написать этот вопрос. Уровень в банке плавно пошёл вниз и достиг дна. Целая банка – всего на один вопрос? Как это может быть? Марфа ошарашено посмотрела на перо. Да в него может поместиться, максимум, несколько капель.
Пожав плечами, Марфа аккуратно написала красивую изумрудную строчку и слегка подула на неё, чтобы чернила быстрее высохли. Впрочем, это было лишним. Они действительно высохли почти мгновенно.
Лист она сложила вчетверо и убрала в сумку. Главное, не забыть потом сунуть его под подушку. Но как можно забыть, если эта мысль, как пчела, зудела в её мозгу весь сегодняшний день?
Не уснуть в этот вечер она боялась так, как боятся опоздать на последний поезд, зная, что следующего уже не будет. Но организм, уставший за три года хронической бессонницы, прекрасно понимал, что самое приятное и полезное для него сейчас состояние – это
СОН
«Полуночник» качался над каналом. Снова пахло топлёным молоком и, на этот раз, зелёными чернилами.
Елисея не было видно. «Наверное, он на кухне», – подумала Марфа.
Между солонкой и перечницей снова лежал лист. На этот раз свёрнутый вчетверо и абсолютно сухой.
Марфа развернула его. Это был ответ на её зелёный вопрос:
«Совместный сон может присниться только людям, любящим друг друга, которым наяву что-то мешает быть вместе.
Ваш совместный сон с Полетаевым был не первым. Первый сон был вычеркнут из реестра по заявлению одной из сторон.
Три года назад был другой регламент регистрации обручённых душ и другой порядок дезассоциации. Достаточно было написать заявление и назначить за исполнение компенсацию.
Заявление подписано Спасской М.В. Заявитель расплатился сном. Три года бессонницы – это не болезнь, а оплачённый счёт.
Вычеркнутый сон стирается у обоих из памяти вместе с причиной своего появления. Если вычеркнутый сон возвращается, значит, причины для его аннулирования были недостаточными».
Марфа сунула лист в карман и проснулась.
ЯВЬ
Будильник. Белый натяжной потолок. Ночь пролетела на одном дыхании.
Ответ стоял перед глазами, и Марфа вновь и вновь мысленно прокручивала его:
«Любящим друг друга… Причины были недостаточными…»
Придя в свой кабинет, она достала из папки заявление Елисея и перечитала первые два возражения.
«Не помню» – что он не помнит? «Не хочу говорить» – ещё лучше. Не хочу говорить то, чего не помню. Три года он своими ответами только и делает, что выводит её из себя. Какая уж тут любовь? Спросить у чернил?
Но банка стояла на столе пустая. Она исполнила свою миссию, и её можно было выбросить.
Марфа взяла её в руки и впервые за девять лет подумала, что вопросов у неё теперь больше, чем когда-либо, – а спрашивать не у кого.
До истечения срока дезассоциации оставалось тридцать восемь дней.