ЯВЬ
Утром компот в буфете горчил так, что Марфа поставила стакан, не выпив и половины.
Горчинка была уже не послевкусием – она солировала в оркестре компотного вкуса, как первая скрипка, что не добавляло привлекательности напитку.
Вернувшись в кабинет, она положила перед Модестом булку и поправила розы в вазе.
Модест с урчанием съел лакомство и промурчал, вылизывая усы:
– Шикарррные цветы. Тебе часто такие дарили?
Марфа вообще не могла припомнить, когда её в последний раз кто-то дарил цветы. В Ведомстве её поздравляли коллеги на словах, а Начальник выписывал премию. Но цветы было почему-то не принято дарить.
– Вот и я о том, – прочитал её мысли проницательный кот. – Никогда.
Она внимательно посмотрела на кота.
– А ну, рассказывай, я вижу, ты знаешь больше меня. За сколько булок ты продался Полетаеву?
– И прямо-таки сразу булки! А может, я за идею! – Модест распушил хвост. – Сил моих больше нет смотреть на этот аттракцион.
– Ты о чём? – Марфа нахмурила брови. – Я единственная, кто не понимает, что происходит?
– Ой, да ничего как раз не происходит! Три года! Три! И ничего не произошло.
– Так, – в голосе Марфы послышались стальные нотки. – Ты мне сейчас по порядку всё расскажешь. Иначе про булки и про подоконник в моём кабинете можешь навсегда забыть.
– Шантаж никогда добром не кончается, – пробурчал Модест. – Но я поддамся давлению, причём не из-за булок, а только потому, что я вас обоих люблю. Как дедушка неразумных внуков.
– Ну давай, дедушка. Я тебя слушаю. Начни с причины аннулирования сна, которую ты непостижимым образом самостоятельно заклеил.
– Причина изложена отдельно и не подлежит хранению.
– И всё?
– И всё, – сказал Модест. – Причина – это сон. Узнать её можно только одним способом: прожить ночь целиком. От начала до конца – до вальса, который доиграют. Чтобы узнать причину, тебе нужно остаться обручённой с Полетаевым.
– Комиссия это примет? – спросила Марфа.
– Комиссия не сможет сделать ровно ничего. Дезассоциация оформляется на основании причины. Причины на бумаге нет – не подлежит хранению, значит, к делу приложить нельзя. Нельзя приложить – значит, дела нет. Нет дела – нет и дезассоциации. Замкнутый круг, предписанный самим регламентом.
– И я так понимаю, Полетаев знает об этом.
– Понятия не имею, если хочешь, спроси у него. Даже коту ясно, что вам давно пора откровенно поговорить, – кот спрыгнул на пол и выбежал из кабинета, давая понять, что откровения закончены.
«Коту ясно, а мне страшно», – думала Марфа, любуясь цветами. Она уже была не так уверена в необходимости дезассоциации.
До конца дня она с головой погрузилась в работу, решив, что за выходные обязательно всё обдумает и примет решение.
СОН
«Полуночник» после закрытия.
Марфа подметала зал, Елисей протирал стойку, Модест сидел на своём подоконнике и с видом ревизора пристально наблюдал за уборкой.
– Всё! – Марфа убрала веник в шкафчик, подошла к Елисею и обняла его со спины.
– Устала? – спросил Елисей, не прекращая своего занятия.
– Не очень. Сегодня было тихо у нас.
– В дождливую ночь мало кто хочет выходить из дома, – Елисей отложил тряпку и поставил на стойку два хрустальных бокала. – В такую ночь хорошо выпить по глотку лета.
Он нагнулся и достал откуда-то снизу бутылку вина. На этикетке были нарисованы одуванчики. Бутылка была уже не полная.
– Ты помнишь этот вкус? – спросил Елисей, плеснув немного вина в бокал и протягивая его Марфе. – Я хочу выпить за тебя... За нас.
Он сделал глоток и посмотрел ей в глаза.
Она не отвела взгляда, как обычно, но щеки её порозовели от смущения.
Он провёл пальцем по её губам, наклонился и поцеловал. Сначала осторожно, но почувствовав, что она отвечает ему, Елисей осмелел.
Они стояли за стойкой и целовались, не в силах оторваться друг от друга.
Модест на подоконнике деликатно прикрыл глаза лапой.
А за окном занимался рассвет…
Из сорока дней оставался тридцать один.