Лесничество оказалось парой рубленых изб, обнесенных редким забором из жердей. На веревке между соснами висели какие-то тряпки, пахло дымом, навозом и вареной рыбой. Навстречу с яростным лаем вылетела лохматая дворняга, но, подбежав, тут же завиляла хвостом и принялась обнюхивать их штаны.
— Свой, Шарик, свои, — буркнул их проводник. — Зина! Михалыч дома?
На крыльцо вышла полная женщина в цветастом халате и косынке. Увидев Лёху и Вадика, она всплеснула руками:
— Господи, Игорь, ты где таких пингвинов нашел? Облитые чем-то!
— В пещере сидели, грозу пережидали, — Игорь стянул сапоги у порога. — Говорят, студенты. Заплутали.
Внутри избы было жарко, как в бане. Посреди комнаты стояла огромная русская печь. На столе, накрытом клеенкой, дымилась в миске вареная картошка, рядом лежал пучок зеленого лука и краюха черного хлеба. Пахнуло таким уютом, что у Вадика свело желудок.
За столом, в одних тельняшке и трусах, сидел огромный, пузатый мужик и чинил сапог.
— О, Игорь, — пробасил он. — Проходи. А это кто с тобой? Артисты?
— Хуже, — хмыкнул Игорь. — Говорят, из будущего.
Михалыч поднял голову. Его маленькие, глубоко посаженные глаза внимательно, без тени улыбки, осмотрели гостей с ног до головы.
— Из будущего, значит, — он отложил сапог. — Ну, здравствуй, будущее. Разувайся, не топчи мне половики. Зин, ставь еще два стакана.
Их усадили за стол. От картошки шел пар, масло таяло желтыми лужицами. Вадик смотрел на этот стол и понимал, что не ел ничего вкуснее в своей жизни.
— Ешьте, — кивнул Михалыч. — Потом байки свои рассказывать будете.
Они набросились на еду. Горячая, рассыпчатая картошка с крупной солью обжигала рот, но остановиться было невозможно. Хлеб был настоящим — с кислинкой, с твердой коркой.
— Вы хоть понимаете, куда попали? — спросил Михалыч, когда первый голод был утолен. Он налил им в граненые стаканы густой, темный чай из эмалированного чайника.
— В тысяча девятьсот семьдесят пятый, — кивнул Лёха, отодвигая пустую тарелку.
— Это вы так думаете, — Михалыч усмехнулся в усы. — А по факту вы вляпались в историю. Вы же понимаете, что вас сейчас быть тут не должно?
— Мы не специально! — выпалил Вадик. — Мы просто в пещере сидели! Там камень какой-то… светился, что ли? Я не помню, я моргнул, а потом гром.
— Светился? — Михалыч и Игорь переглянулись.
— Синим таким, — вспомнил Лёха. — Как от сварки, но тусклее. В самом дальнем углу, у тупика.
Михалыч тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и подошел к старому, пузатому шифоньеру. Достал оттуда стопку газет, перевязанную бечевкой.
— Светился, значит, — он положил газеты на стол. — И вы после этого здесь. Понятно.
— Что вам понятно? — не выдержал Вадик. — Объясните! Мы же с ума сойдем! У нас там родители, сессия, жизнь! Как нам обратно?
Михалыч посмотрел на него тяжелым, сочувствующим взглядом.
— Никак, сынок. По тому камню, как вы говорите, уже двадцать лет люди пропадают. Егеря называют его «Чертова щель». Нашли ее в пятьдесят пятом, когда просеку рубили. Кто в нее зайдет в грозу — того больше не видят.
— А тела? — прошептал Лёха.
— Какие тела? — Михалыч размотал бечевку. — Ни тел, ни тряпок. Как в воду. Или как в другое место.
Он развернул верхнюю газету. «Правда», 12 августа 1956 года.
— Вот, — ткнул пальцем в статью с фотографией улыбающихся парней в штормовках. — Группа студентов-геологов. Пятеро. Пропали без вести в районе хребта Седой. Искали месяц с вертолетами.
Михалыч переложил газету. Под ней лежала другая. «Комсомольская правда», 1962 год. Снова фото, снова улыбающиеся лица.
— Эти двое — туристы из Свердловска. Тоже гроза, тоже пещера.
Вадик смотрел на пожелтевшие фотографии, и его начало мелко трясти.
— То есть… мы там, снаружи, тоже пропали? Нас ищут?
— Ищут, — кивнул Михалыч. — Только найдут они пустую пещеру. И ваши модные рюкзаки, если вы их там не бросили. А вас — нет. Вы теперь здесь.
Лёха закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Он не плакал, он просто сидел, сгорбившись, и тяжело, со свистом дышал.
Вадик почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он посмотрел на свои руки — руки двадцатилетнего парня из двадцать первого века, которые сейчас держали тяжелый, горячий подстаканник с советским гербом.
— И что нам делать? — голос Вадика сорвался. — Мы же тут никто. У нас паспортов нет. Нас в первый же день в милицию заберут. У нас денег ваших нет!
Михалыч налил им еще чаю. Подвинул банку с малиновым вареньем.
— В милицию я вас не пущу, — спокойно сказал он. — У меня племянник в области, в исполкоме. Бумагу какую-нибудь сварганим, липовую. Скажем, экспедиция была, лодка перевернулась, документы утопли. Бывает. А пока… — он обвел рукой избу. — Будете жить тут. Дров мне наколете, рыбу поможете коптить. Руки-ноги у вас на месте, не пропадете.
За окном начало темнеть. В углу тихо, монотонно тикали старые ходики с кукушкой. Где-то далеко в лесу ухнула сова.
Это был другой мир. Медленный, пахнущий деревом и махоркой. Мир, в котором их прежняя жизнь только должна была случиться.
— А позвонить… — снова начал Вадик, сам понимая абсурдность вопроса.
— На почте можно, — серьезно ответил Игорь. — Только до райцентра доехать надо.
Вадик посмотрел на свой мертвый смартфон, лежащий на краю стола. Кусок бесполезного пластика и стекла.
— Хоть время посмотреть можно, — горько усмехнулся он.
Михалыч хмыкнул, снял с гвоздя на стене старые механические часы «Полет» в хромированном корпусе.
— Полвосьмого, — сказал он и поставил часы на стол, прямо перед Вадиком. — Время тут есть. А вот с датой вы крепко влипли. Добро пожаловать в Советский Союз, ребята. Попутного ветра вам не обещаю, но крышу над головой — гарантирую.
Утро началось не с будильника на телефоне, а с оглушительного звона. Прямо над ухом. Вадик подскочил на узкой железной кровати, больно ударившись локтем о железную спинку.
— Подъем, интеллигенция! — пророкотал над ним Михалыч, держа в руках блестящий рупор, в который он только что дунул. — Труба зовет! Кто не работает, тот не ест!
Вадик промычал что-то нечленораздельное и натянул на голову тонкое шерстяное одеяло.
— Михалыч, вы зверь. Суббота же. У меня законный выходной.
— У тебя, сынок, теперь вся жизнь — субботник, — усмехнулся егерь, ставя рупор на сундук. — Давай, выметайся. Вода в умывальнике, полотенце на гвоздике. Через десять минут завтрак.
Лёха уже сидел на кухне, бледный и сосредоточенный. Перед ним стояла кружка с чаем, в которую он смотрел так, будто пытался там увидеть курс доллара.
— Доброе утро, — выдавил он, когда Вадик рухнул на табуретку. — Я пытался вспомнить, что было в семьдесят пятом. Ну, из глобального.
— И что? — Вадик взял кусок хозяйственного мыла. Оно пахло дегтем и тоской.
— «Ирония судьбы» только вышла. «Спартак» чемпион. А, еще «Жигули» начали выпускать, «тройки». И… всё. Вадь, я не знаю, как тут жить. Я даже не знаю, сколько стоит буханка хлеба.
— Хлеб стоит копеек шестнадцать, — буркнул Михалыч, гремя сковородой у печи. — Масло — три сорок кило. Зарплата инженера — сто двадцать. Учитесь жить по средствам.
Завтракали яичницей с салом и огромными помидорами, которые пахли летом, а не картоном. Ели молча. После завтрака Михалыч выдал им телогрейки, которые пахли нафталином и чужими жизнями, и вывел во двор.
— Значит так, — он оперся на забор. — Сидеть в избе и ныть — не вариант. Сопьетесь или с ума сойдете. Будете помогать по хозяйству.
— А документы? — напомнил Лёха. — Нас же любой участковый загребет. У нас даже комсомольских билетов нет.
— Участковый у нас свой, — отмахнулся Михалыч. — Мы ему скажем, что вы студенты-целинники, отстали от эшелона. Романтикой ударенные. Он романтику уважает, сам в молодости на БАМ рвался. Но бумажку я вам сделаю. Сегодня Зина в район поедет, я с ней передам записку племяннику. Неделю потерпите.
— А работать кем? — спросил Вадик, с ужасом глядя на огромную поленницу дров, которую им предстояло перекидать.
— А вот, — Михалыч кивнул на Лёхин рюкзак. — Что это у тебя за штука?
Лёха вздрогнул. Он совсем забыл про свой рюкзак.
— Это… это система. Для переноски грузов. Каркас, поясной ремень, чтобы позвоночник разгрузить.
— Разгрузил? — Михалыч прищурился. — А топор у тебя есть?
— Есть, — Лёха с готовностью полез в боковой карман. — Фирменный. Углеродистая сталь, вес — триста грамм. Баланс идеальный.
Он достал топор. Легкий, изящный, с ярко-оранжевым пластиковым топорищем.
Михалыч взял его двумя пальцами, как дохлую мышь. Покрутил.
— Игрушка, — вынес вердикт. — Таким только карандаши точить.
— Да им хоть лес руби! — обиделся Лёха. — Это «Фискарс»! Финская марка!
Михалыч подошел к сосне, на которой торчал старый, зазубренный колун.
— На, — он сунул «Фискарс» Лёхе. — А мне дай свой.
Лёха протянул ему свой туристический топорик. Михалыч взвесил его в руке, крякнул от удовольствия и подошел к березовому чурбаку.
— Смотрите сюда, стиляги.
Он не замахивался. Он просто резко, коротко опустил руку. Топор вошел в сырую березу так, словно это было сливочное масло. Щепка брызнула в сторону.
— Видели? — Михалыч выдернул топор. — Это баланс. Это сталь. А вашим… «Фискарсом»… — он пренебрежительно швырнул оранжевую игрушку Лёхе, — только дрова в лагере колоть, когда пионервожатые не видят.
Лёха поймал свой топор, покраснел и молча поплелся к поленнице.
Работа оказалась адом.
Вадик думал, что колоть дрова — это романтично. Как в кино. Махнул — чурка разлетелась.
Реальность встретила его березовым комлем с сучком размером с кулак.
— Мочи! — подбадривал его Игорь, который махал колуном так, будто дирижировал оркестром. — Не гладь ее, бей!
Вадик занес тяжелый, неудобный колун. Руки, привыкшие стучать по клавиатуре, заныли от напряжения уже на третьем ударе.
— Блин! — выдохнул он, когда колун отскочил от дерева и едва не врезался ему в колено. — Да чтоб тебя!
— Ты лезвие наточи! — крикнул Игорь.
— Оно самозатачивающееся! — в отчаянии крикнул Вадик.
— Кто?! — Игорь чуть не сел в крапиву.
Лёха на другом конце двора тоже терпел бедствие. Его «Фискарс» вяз в дереве, пластиковое топорище скользило в вспотевшей ладони, а хваленый поясной ремень рюкзака натирал бока через телогрейку.
— Лёх, я больше не могу, — простонал Вадик, опускаясь на чурбак. — У меня мозоли. Натуральные, крестьянские мозоли. Я чувствую, как у меня отклеивается ноготь.
— У меня спина, — Лёха лег прямо на поленницу, раскинув руки. — Я чувствую каждый позвонок. И почки. И печень.
— Эй, умирающие! — раздался голос Михалыча. — Обед!
Они влетели в избу, как марафонцы. На столе стояла огромная миска со щами из квашеной капусты. От них шел такой дух, что кружилась голова.
— Ешьте, — Михалыч налил им по стопке чего-то мутного из запотевшего графина. — Для тонуса.
— Я не пью, — быстро сказал Лёха.
— А я вообще за ЗОЖ, — добавил Вадик.
Михалыч и Игорь переглянулись и заржали.
— ЗОЖ? — Михалыч вытер выступившие от смеха слезы. — Это что, болезнь такая? Животных занесенных?
— Здоровый образ жизни, — буркнул Вадик.
— Ну тогда пейте, — кивнул Михалыч. — Для здоровья. От простуды.
Водка обожгла горло. Вадик закашлялся, схватил щепоть капусты. А потом случилось чудо. Тепло разлилось по груди, мышцы, которые сводило от усталости, вдруг расслабились. Мир стал казаться не таким уж и враждебным.
— Хорошо пошла, — удивленно сказал Лёха, вытирая слезу.
— То-то же, — удовлетворенно крякнул Игорь. — Это вам не ваше баночное пиво.
После обеда Вадик думал, что свалится и уснет. Но Михалыч повел их к реке.
— Сети вчера поставил. Надо глянуть.
Они плыли на старой деревянной лодке. Вадик сидел на веслах. Это было единственное, что он умел делать хорошо — в детстве занимался греблей.
— А загребай! — командовал Игорь с носа лодки. — Левой! Правой!
Когда они вытянули сеть, полную бьющихся, серебряных окуней и лещей, Вадик вдруг поймал себя на странном чувстве. Ему это нравилось. Нравилось всё, как пахнет речная тина, как тяжело бьется живая рыба в ведре.
— Лёх, — шепнул он другу, который пытался снять с крючка колючего ерша, морщась от отвращения. — А ведь мы с тобой тут… живые.
— Угу, — отозвался Лёха, дуя на исколотый палец. — Живее некуда. Только я вчера в интернете статью читал про то, как правильно держать спиннинг. А теперь я держу его, как гранату.
Вечером, когда они сидели на крыльце и чистили рыбу, к дому подъехал мотоцикл «Урал» с коляской. За рулем сидел молодой парень в форме.
— Дядь Саш, — крикнул он Михалычу. — Вам пакет из области.
Михалыч вытер руки о фартук, неторопливо подошел, расписался в замусоленной амбарной книге. Вернулся на крыльцо. Разорвал плотный конверт. Внутри лежал лист бумаги, напечатанный на пишущей машинке, и две маленькие красные книжечки.
Михалыч надел очки, прочитал бумагу, хмыкнул.
— Ну вот, — сказал он. — Слушайте. «Справка. Дана студентам Московского авиационного института… в том, что они действительно являются участниками экспедиции… пострадали при переправе… документы утрачены… направить на временное трудоустройство в лесничество «Светлый ключ»…»
— Печать синяя! — восхитился Игорь. — Настоящая! Племяш твой — гений.
— А это, — Михалыч протянул им книжечки, — комсомольские билеты. Новых не нашел, дал старые, списанные. Фотографии сами вклеите, когда в район поедете. Номера я вписал. Зина химическим карандашом подрисует, от настоящих не отличишь.
Вадик дрожащими руками взял свою книжечку. Потертая коленкоровая обложка. Открыл. Пролистал.
— Тут взносы… — прошептал он. — Отмечены. До мая.
— Ну так платите, — пожал плечами Михалыч. — По две копейки с носа.
Лёха сидел, уставившись в одну точку.
— МАИ, — сказал он глухо. — Я в Бауманке учусь.
— Скажешь, что перевелся, — отрезал Михалыч. — Меньше вопросов будет. Главное, запомните: сейчас год тишины. Олимпиада на носу. Порядок везде. Ведите себя тихо. На танцы в клуб не лезьте, там свои разборки. Девок не портите, у каждой отец — охотник. И самое главное…
Он обвел их тяжелым взглядом.
— Если кто спросит, откуда вы такие умные про электронику знаете — молчите. Язык за зубами. В семьдесят пятом за лишнее слово статья находится быстро. Ясно?
— Ясно, — в один голос ответили друзья.
Вадик закрыл комсомольский билет. Посмотрел на свои руки, все в рыбьей чешуе и порезах. Посмотрел на закат, который здесь, без городского смога, был багровым, как рана.
— Михалыч, — спросил он. — А назад… шансов нет?
Егерь долго молчал, глядя на догорающий горизонт.
— Шанс есть всегда, — наконец сказал он. — Та пещера открывается только в грозу. И только если внутри что-то… сработает. Камень ваш. Но грозы у нас, сам видишь, не каждый день. Так что… — он поднялся, скрипнув половицами. — Обживайтесь. Рыба сама себя не закоптит.
Он ушел в избу. А Вадик и Лёха остались сидеть на крыльце. Два комсомольца без прошлого и, кажется, без будущего.
Лёха вдруг тихо, почти неслышно засмеялся.
— Ты чего? — вздрогнул Вадик.
— Представил, — Лёха вытер выступившие от смеха слезы. — Я на зачете по термеху. Профессор спрашивает: «Студент, чему равен момент инерции?» А я ему: «Извините, я тут леща коптил, подзабыл немного».
Вадик посмотрел на друга и тоже начал давиться смехом. Они хохотали, сидя на крыльце советского лесничества, пока из окна не высунулся недовольный голос Зины:
— Хватит ржать, кони! Рыбу пересолите!