Аврора
Дома пахло недопитым утренним кофе — в кружке у раковины подсохла коричневая полоска, рядом лежала ложка, и я посмотрела на них с обидой: пока я вытаскивала людей из разбитого автобуса и выясняла, что когда‑то держала границу миров, здесь даже ложка не сдвинулась. Сняв ботинки, я поставила молоко в холодильник, а хлеб зачем‑то сунула туда же — обнаружила, когда потянулась за сыром, и сказала холодильнику: «Отлично». Он загудел, будто ответил без пауз, и это было почти утешением. Перед тем как переодеться, глянула во двор: Анубис сидел на скамье, отогнув рукав, и поднял голову, будто почувствовал взгляд; я показала на его запястье, он поднял руку — занимается, уже хорошо. Задернув штору, взяла вибрирующий телефон Вари: «Доехали. Я дома. Набери, как сможешь» — и тут же набрала её рабочий номер, прижимая трубку плечом, пока стягивала куртку.
— Дошла? — вместо приветствия спросила Варя.
— Да. Уже дома.
— Он с тобой?
— Во дворе.
Пауза.
— В каком смысле во дворе?
— В прямом. На скамейке.
— Ава, это уже слегка тревожно.
Я зажмурилась: со стороны всё выглядело как дурной сюжет — подруга третий день несёт странности, приходит с порванной курткой и без телефона, рядом появляется мужчина с фамилией будто из плохого романа и остаётся караулить подъезд.
— Я знаю, как это звучит.
— Замечательно. Значит, хотя бы эту часть мы обе понимаем.
Куртка зацепилась подкладкой за часы; я рванула — в плече стрельнуло.
— Чёрт.
— Что?
— Куртку снимаю. Порвала сегодня.
— Ты уверена, что тебе ничего не надо? Могу приехать.
Я глянула на дверь, потом на забытый пакет из кофейни на полу: хотелось крикнуть «приезжай», чтобы она зашла, осмотрела, выругалась, поставила чайник и начала рассказывать про Михаила, и я бы даже слушала без замечаний, но тогда пришлось бы объяснять день или врать, а сил не было ни на то, ни на другое.
— Завтра, ладно? Сегодня хочу помыться и лечь.
— Поешь сначала.
— Уже.
— Что?
Я покосилась на пакет.
— Булочку.
— Одна булочка за весь день — это не еда.
— Варя.
— Ладно. Позвони перед сном.
— Позвоню.
Она помолчала.
— Ава, если что‑то не так, не решай сначала, достаточно ли это серьёзно, чтобы меня дёргать. Просто звони.
— Хорошо.
Я отключилась, ещё секунду подержала телефон у уха и наконец сняла куртку: под ней на плече темнел синяк, по краю тянулась длинная ссадина. Промыть, переодеться в старые штаны и футболку — движения получались механическими, ладони под водой неприятно покалывало. В зеркале над раковиной отражалась женщина, которой требовались сон, расчёска и несколько дней без откровений; волосы спутались у воротника, под лампой казались почти каштановыми. Я наклонилась ближе — глаза тёмные, зрачков почти не разобрать, никаких признаков древней должности. Показала отражению язык — это тоже ничего не прояснило.
На кухне включила чайник и достала из сумки колоду: коробка чуть помялась, но карты уцелели. «Выбирай то, что узнаёшь». Карта Анубиса нашлась сразу, следом — закрытая каменная арка; я положила их рядом и поняла, что не хочу вспоминать края разлома у автобуса — пока не хочу. Третьей выпала вода под золотыми деревьями; я провела пальцем по стволу — картон был прохладным и шершавым, без движения, голоса или видения, и от этого стало легче. Оставив три карты на столе, встала выключить чайник — и в этот момент в дверь коротко, дважды позвонили.
*
Я даже не сразу испугалась: решила, что это Анубис — закончил с рукой и пришёл сообщить, что при извлечении тёмных сущностей главное — не мочить. Телефон взяла скорее по привычке.
— Кто?
— Я. Открывай, у меня руки заняты.
Варя.
Я потянулась к замку и замерла: она жила в другом конце района, мы только что закончили разговор, даже если сразу бросилась к машине…
— Ты же дома.
— Уже нет. Ава, ну открывай. Всё остывает.
Голос был её, до последней раздражённой интонации, даже это «ну», которым она подгоняла меня в магазине. Я глянула на экран: последний вызов — рабочий номер Вари — и нажала. За дверью шуршал пакет. Гудок. Ещё один.
— Ты уснула там? — спросила Варя с площадки.
— Ава? — ответила Варя в телефоне.
Я отдёрнула руку от замка.
— Ты где?
— Дома. Что случилось?
Я попятилась.
— Скажи что‑нибудь. Длинное.
— Аврора, если ты сейчас проверяешь, сколько у меня терпения…
Снаружи постучали.
— Телефон потом! Открой сначала!
Голос в трубке замолчал.
— Это кто?
— Не знаю, — прошептала я, глядя на замок. Дверь стояла на месте, и это что‑то значило.
— Ты у двери?
— Да.
— Отойди. Не открывай.
С площадки снова позвали: тише, будто прижались щекой к обивке и медленно повели вниз.
— Я к тебе с едой, а ты меня на лестнице держишь.
Я прижала телефон к груди.
— Я тебе не открываю. Уходи.
Тишина, потом мягкое скольжение по двери. В трубке Варя повторяла моё имя. На площадке — быстрые шаги, резкий, свистящий вдох — и голос Анубиса:
— Аврора. Не открывай.
Я опустилась на край тумбы.
— Даже не собиралась.
За дверью стало тихо. Я подняла трубку.
— Я здесь.
— Кто там ещё?
— Он. Борис.
Варя выругалась.
— Вызываю полицию.
— Подожди. Он сейчас посмотрит, кто это был.
— Ава, человек под дверью моим голосом — это не «сейчас посмотрим».
— Под моей, — поправила я машинально.
— Не беси.
Я закрыла глаза.
— Дверь заперта. Дай мне минуту.
— Одну.
Я подошла к глазку: Анубис стоял один, голова чуть повёрнута к лестнице, выбившиеся волосы, знакомая линия скулы, спокойные плечи.
— Оно ушло?
Он посмотрел прямо на дверь.
— Сейчас на площадке никого нет.
— «Сейчас» — прекрасное слово.
— Не торопись открывать.
Я не торопилась.
— Как звали водителя?
— Сергей.
— А что я просила взять в магазине?
— Печенье.
Ответы были правильными, но правильные слова умели говорить и чужие.
— Это не доказательство, да?
— Само по себе — нет.
Он не уговаривал открыть, даже отступил, чтобы я видела его целиком: тёмное пальто, ладонь на отогнутой манжете, чёрная полоса на запястье — короче, чем была из окна. Мне хотелось, чтобы существовал один‑единственный вопрос, после которого можно перестать бояться.
— Варя на телефоне, — сказала я. — Настоящая. Надеюсь.
— Я слышала! — донеслось из трубки.
Анубис поднял взгляд к косяку.
— Знак сработал. Я пришёл сразу.
Осторожно отперла замок, оставив цепочку; в щели показалось его лицо, взгляд скользнул по мне, по руке на двери.
— Ты проверила голос и не открыла, — сказал он.
Хотелось огрызнуться: не надо хвалить за то, что не впустила неизвестную дрянь. Вместо этого спросила:
— Можешь сделать так, чтобы сюда не вошли?
— Могу помочь закрыть порог.
— Помоги.
Он остался снаружи.
— Граница держится на твоём решении, в том числе и насчёт меня. Без приглашения я не смогу войти.
Я посмотрела на цепочку, потом на него.
— Меня устраивает.
*
Варю удалось удержать от немедленного приезда только через громкую связь: Анубис коротко подтвердил, что на площадке был посторонний, дверь ему не открыли, сейчас рядом никого нет, и пообещал остаться поблизости.
— Пусть Ава сама скажет, что ей нужно, — потребовала Варя.
— Решать будет она, — ответил он.
Я прислонилась виском к двери.
— Варь, я хочу закрыться и лечь. Правда.
В трубке повисло её дыхание.
— Завтра приеду. И мы поговорим. Нормально.
— Да.
— Поешь.
— Обещаю.
После звонка сняла цепочку и распахнула дверь. Анубис остался за порогом; я оглядела пустую площадку, лестницу, запах сырой тряпки, тихий телевизор этажом ниже.
— Что делать?
— Положи ладонь на косяк. Чувствуй, где заканчивается площадка и начинается твой дом.
Краска была прохладной, шершавой, с той самой старой вмятиной от мебельной стяжки.
— Чувствую.
Анубис встал у противоположного края двери и приложил ладонь к косяку со стороны площадки; нас разделяла ширина проёма, и я почему‑то особенно ясно это ощутила. Сначала ничего не происходило, потом дерево под пальцами стало плотнее, и я почувствовала неровную линию вдоль косяка — там, где под краской пряталась вмятина.
— Смотри на порог, — сказал Анубис. — Ты уже умеешь чувствовать край.
Я опустила глаза: полоса линолеума заканчивалась под дверью, дальше — вытертая плитка, которую я каждый день переступала с пакетами и зонтом, но сейчас граница ощущалась отчётливо, будто впервые.
— Кого ты разрешаешь впускать? — спросил он.
— Хочу сама понимать, кого впускаю, — ответила я. — Чтобы чужого голоса было недостаточно и никто не мог войти вместо другого.
Под ладонью потеплело.
— Держи, — тихо сказал он.
Линия поднялась по косяку, прошла над дверью; в прихожей щёлкнула лампа, я вздрогнула, но руку не убрала. Вдруг очень ясно почувствовала квартиру: кухню со светом, тёмную комнату, ванную с мокрым полотенцем, свои босые ноги на полу — пространство, знакомое до неудобных мелочей, и сейчас я могла удержать его целиком. Мой дом. Я никого не звала. Тепло прошло по пальцам и стихло. Анубис убрал руку.
— Готово.
Я посмотрела на дверь: обычная, с царапиной возле замка и дурацким глазком.
— И окна?
— Ты обозначила весь дом. Без твоего разрешения не пройдут.
Осторожно отняла ладонь: кожа была горячей, но боль не усилилась.
— Если я позову на помощь — можешь войти. Или если услышишь, что я кричу, а ответить не могу. Но не просто потому, что я молчу, сплю или делаю глупость, — поняла?
— Понял.
Я вгляделась в него: он по‑прежнему не переступал порог.
— Сейчас можешь зайти.
Он задержал взгляд на мне, потом кивнул в сторону кухни. Переступил порог — половица тихо скрипнула, как под любым обычным человеком, никакого грома не было. Я закрыла дверь и впервые за вечер повернулась к ней спиной без желания немедленно обернуться.
*
На кухне Анубис остановился у стола; я проследила за его взглядом — три карты лежали на месте.
— Марья Петровна передала через Варю до первого сна, — объяснила я. — Открыла позже.
Он наклонился к колоде, не касаясь.
— Узнаю тебя и, возможно, арку. Деревья — нет.
Дольше задержался на золотой воде; я заметила.
— Сад тебе знаком?
— Да. Но не знаю, как его изображение оказалось у тебя.
— То есть место существует?
— Да.
— Покажешь когда‑нибудь?
— Если захочешь.
— Сейчас точно нет. Мне пока квартиры хватает.
Я подвинула карты подальше от кружек.
— Если узнаешь про колоду — расскажи.
— Расскажу.
Налила чай в две разные кружки — одинаковые кончились в тот год, когда я ещё верила, что держу всё в руках. Анубис сел на шаткий табурет.
— Ешь? — спросила я.
— Да.
— Хорошо. Не хочу пока узнавать, что тебе требуется.
Он глянул на хлеб.
— Бутерброд подойдёт.
Я положила тарелку, села напротив, достала остывшую еду из пакета. Сначала жевать приходилось через силу, потом поняла, что очень голодна. Анубис молчал, только подвинул ближе салфетки. Мы ели почти без слов; иногда я ловила его взгляд — он не отводил сразу, и от этого кухня становилась теснее, хотя он сидел спокойно и не приближался. Я смотрела на его руки у кружки и теперь знала, почему он останавливался, — это помогало и одновременно заставляло острее чувствовать расстояние между нами. Во сне я без раздумий клала ладонь ему на щёку; здесь даже мысль о таком движении требовала времени.
Анубис поднял глаза, я уткнулась в чай. Потом он посмотрел в сторону прихожей; я заметила.
— Тебе надо идти.
— Хочу найти того, кто приходил.
Хлеб во рту сразу стал сухим.
— Может вернуться?
— К двери — может. Внутрь без твоей воли не войдёт.
— Голос Вари он взял из моей памяти у разлома?
— Да. Тогда он уже говорил её голосом. Ты слышала.
Я вспомнила бетонную стену, чёрную влагу в щели, интонацию, которой Варя никогда не произносила тех слов.
— Это то же самое существо?
— Нужно выяснить. Могло прийти само или передать другому.
— Они делятся?
— Обычно отнимают друг у друга. Поэтому и хочу разобраться.
Я смотрела на свою кухню и пыталась представить, что из неё теперь знакомо чужому: голос Вари, моя привычка отвечать, её ругань, когда я забываю поесть.
— Значит, одного знакомого голоса мало.
— Мало.
Я допила чай, глянула на дверь в прихожую: граница всё ещё ощущалась — слабо, как знание о замке, который только что проверила.
— Тогда иди.
Анубис поднялся, задержался у двери, посмотрел на знак у петли.
— Он остаётся. Если сюда снова подойдут с другой стороны — почувствую.
Я кивнула.
Он вышел на площадку.
Я закрыла и дважды проверила замок. Вернулась на кухню, убрала хлеб, поставила кружки в раковину, карты оставила до утра — они лежали далеко от воды. Написала с Вариного телефона на работу, что завтра не выйду, и попросила связаться по этому номеру; долго смотрела на отправленное сообщение — по крайней мере, это больше не откладывалось. Достала плед, принесла телефон к кровати и написала Варе, что поела. Ответ пришёл сразу: «Спокойной ночи. Я на связи». Я перечитала дважды.
Легла поверх покрывала, не выключая лампу. За стеной кашлянул сосед, по трубам прошла вода, во дворе кто‑то долго не мог завести машину. Обычный дом продолжал жить. Я слушала его, пока не уснула.