Анубис
Три следа вели к одной дороге. Я шёл по среднему.
Слева оставался холод, справа — запах гнева. Здесь, вблизи живого мира, чувства удерживались дольше обычного: они прилипали к стенам, оставались на перилах, впитывались в места, где человек часто возвращался к одной и той же мысли. Тёмные умели находить такие места.
Сами по себе страх или отчаяние не отдавали им человека. Но рядом с повреждённой границей помогали выбрать того, к кому стоило приблизиться. Они слушали. Ждали. Подсказывали ещё одно толкование чужого слова, ещё одну причину не отвечать на звонок, ещё одно воспоминание, к которому больно возвращаться. Сильнее всего их привлекала минута, когда человек переставал верить, что кто‑то способен услышать его боль, — тогда голос можно было подать почти без помех.
Я остановился у узкой щели. С другой стороны слышался плач — тихий, сдерживаемый. В живом мире там была больничная палата. Я почувствовал тело, которое ещё держало душу, и чужое присутствие рядом. Тёмный не торопился. Сидел у самого края и слушал вместе с человеком, как за стеной ходят врачи. Потом прошептал:
— Они уже знают...
Выдержал паузу, чтобы эмоционально раскачать свою жертву, и продолжил:
— Просто тебе не говорят...
Человек поверил не сразу. Возвращался к словам, пытался понять, откуда они взялись. Этого внимания тёмному хватало, чтобы оставаться поблизости. Путь к самой душе ещё держался закрытым.
Я просунул руку в щель. Существо почувствовало меня и рванулось прочь. Это было необычно. Голодные редко оставляли добычу так быстро. Я поймал его у развилки.
Он ударил чужим женским голосом:
— Пожалуйста...
Потом мужским:
— Я не успел...
Я удержал его. Под ладонью менялись лица — одно из них было детским. Затем тёмный поднял глаза — её глаза. Я сжал пальцы прежде, чем он успел заговорить. Облик распался. Существо ударилось о стену, оставляя длинный чёрный след. Я перекрыл печатью нижний выход, оно метнулось вверх. Вторая печать опередила его.
Пойманный голод забился между ними. Из него посыпались звуки: фразы, которыми когда‑то удалось напугать, чужие имена, обрывки просьб. Наконец собственный голос — сухой, почти лишённый выражения:
— Не твоя...
Я замер.
Тёмный сразу почувствовал паузу, попытался протиснуться между печатями. Я прижал его к камню:
— Кто?
Вместо ответа он засмеялся голосом Авроры.
Я уничтожил его слишком быстро. Понял это в ту же секунду, когда след рассыпался под рукой. Можно было удержать. Проверить, откуда взялись знакомые черты и голос, что именно он сумел узнать. Вместо этого я стоял перед пустой стеной и чувствовал, как моя сила ищет то, на что можно обрушиться. Я медленно разжал пальцы, снял печати и дал волю силе. Она повела меня дальше.
У дальнего выхода я нашёл ещё двоих. Они чего‑то ждали. Когда я приблизился, отступили одновременно. Один бросился в нижний ход, второй — к закрытой дороге. Я пошёл за вторым. Он двигался быстро, цепляясь за стены длинными конечностями. Там, где касался, оставались пятна, похожие на сажу. Я видел их ещё до поворота и успел перекрыть ближайший боковой проход.
У арки существо остановилось. Вжало руки в узкую трещину, попыталось расширить её. Я ударил по стене рядом. Трещина сомкнулась. Существо повернулось — на этот раз не стало выбирать лицо. Передо мной стояло нечто иссохшее, длинное, с раскрытым ртом. Внутри шевелились чужие голоса.
— Кто вас направил? — спросил я.
Оно склонило голову. Прислушалось к чему‑то за аркой.
Я почувствовал ответный толчок — слабый, глубокий — и увидел, как тёмный перестал бояться. Он бросился.
Я встретил его у самой стены.
Когда всё закончилось, на дороге стало тихо. Я осмотрел арку: печать была старой. Я помнил, кто помогал закрывать её, как она стояла напротив, держа ладонь на камне. Тогда она ещё носила другое имя.
Её волосы были убраны небрежно. Одна прядь всё время падала на лицо, и она злилась, потому что не могла убрать руку. Я подошёл и заправил пшенично‑золотую прядь ей за ухо. Она посмотрела на меня — в её небесно‑голубых глазах танцевали фиолетовые искры силы.
— Очень своевременно...
— Я стараюсь.
— Лучше держи нижний край.
Я держал.
Потом, когда работа закончилась, она поймала мою руку и поцеловала костяшки пальцев. Просто так. На дороге.
Я ещё некоторое время смотрел на место, где стояла её ладонь. Затем опустился ниже и проверил основание: под старой печатью проходила свежая трещина. Ещё слишком узкая, чтобы через неё проникло что‑то большое. Камень по краям был повреждён недавно — тёмный пытался воспользоваться уже начатой работой.
Я укрепил нижний участок. Голодные знали о слабом месте.
И кто‑то по другую сторону отвечал им.