Анубис
Существо ушло через лестничное окно между этажами, и на стекле остался жирный отпечаток, похожий на след ладони. Только пальцев было слишком много. Я остановился возле него.
Когда знак у двери Авроры отозвался, я успел подняться достаточно быстро, чтобы увидеть чужую спину. Тёмное уже отступало: не бросилось на меня, не метнулось к соседним дверям. Ушло по заранее выбранному пути. Это было важнее его облика.
Я коснулся подоконника. На камне лежала тонкая чёрная плёнка; под пальцем она собралась в крупинку, дёрнулась и застыла. В ней ещё держался обрывок голоса: «У меня руки заняты». Чужая речь звучала без дыхания и движения губ. Я сжал крупинку, и она рассыпалась.
За стеной, выше, Аврора ходила по квартире: стукнула дверца шкафа, ненадолго зашумела вода. Я спустился во двор.
От окна след тянулся к узкому проходу между домом и пристройкой. Здесь пахло мокрым кирпичом, мусорными баками и листьями, слежавшимися у водостока; уличный фонарь не доставал до земли. Существо зацепилось за край тени. Я видел, где оно протиснулось: свет на стене обрывался слишком ровно, и тонкий вертикальный шов уходил от трубы почти до земли. Раньше такие повреждения встречались редко. Теперь мне приходилось проверять каждый подозрительный край.
Я положил ладонь на кирпич и прошёл следом.
Город остался рядом. Через стену ещё доносился гул машин, но звук стал глухим, словно его заворачивали в плотную ткань. По эту сторону проход был шире: между стенами тянулся длинный коридор, которому не было места в человеческом дворе. Сверху свисали обломки лестниц, под ногами лежала вода. След уходил вниз.
Я достал зажигалку. Большой палец лёг на потёртый металл рядом с крестом с петлёй. Огонь показал низкий потолок, железную дверь без ручки и три тонкие борозды у замочной скважины — загнутые внутрь. Я закрыл зажигалку. Такие отметины уже попадались у повреждённых запоров: и свежие, и старые. Пока сходство позволяло связать несколько мест, но не назвать того, кто оставлял следы.
Я не коснулся борозд.
За железной дверью кто-то говорил:
— Открой, я замёрз.
Мужской голос. Молодой.
— Мам, ну пожалуйста.
Другой. Затем женский, раздражённый:
— Я тебе сколько раз сказала…
Фразы обрывались прежде, чем складывались в разговор.
Я взялся за край двери. Железо поддалось с тихим стоном. Внутри находились трое. Двое стояли у стены, почти плоские, растянутые по сырой штукатурке. Третий сидел на полу возле чёрной ниши, и его лицо двигалось: щека опадала, вытягивался подбородок, на месте рта возникал новый. Рядом лежали тонкие полосы, похожие на мокрую кожу.
Одна шевельнулась.
— Всё остывает, — сказала она голосом Варвары.
Я вошёл. Тот, что сидел, поднял голову. На миг его лицо стало похожим на Аврору — только рот оказался чужим.
— Поздно, — сказало оно.
Я сбил его с места коротким ударом. Существо вжалось в пол; из-под его рук брызнула тёмная вода. Одно из стоявших у стены метнулось к двери, другое — к нише. Я перехватил первое за шею. Под пальцами перебирались чужие гортани:
— Не надо. — Помогите. — Я здесь.
Голоса принадлежали людям. Но под моей рукой не было ни одного человека — только существо, носившее следы чужого страха и чужой речи. Я сомкнул хватку, и голоса оборвались.
Второе уже протискивалось в нишу: спина вытянулась в узкую полосу. Я схватил его за плечо и потянул назад. Оно почти не сопротивлялось — пыталось протолкнуть внутрь то, что держало в зубах. Маленький тёмный комок дрожал, издавая тихий звук. В нём я узнал интонацию Авроры.
Вырвал комок раньше, чем его успели передать.
Ниша ответила движением воздуха. Там, в глубине, что-то вдохнуло. Я отступил, удерживая существо перед собой. Из темноты вытянулись тонкие отростки, коснулись его затылка — и тело в моей руке обмякло. Никто не пытался вырвать его у меня. Прикосновение разом разрушило то, что ещё удерживало облик.
Я отбросил распадавшуюся оболочку и вдавил ладонь в край ниши. Камень был холодным. Внутри шёл узкий служебный путь — старый, почти забытый. Когда-то по нему переносили знаки между сторожевыми местами. Я узнал изгиб входа, крепление у основания, выемку, за которую можно было захватить край при закрытии. Теперь здесь передавали голоса.
Из глубины донёсся короткий скрежет. Я нажал сильнее. Края прохода начали сходиться. На запястье вспыхнула боль: остаток тёмного следа, который я не успел удалить, натянулся под кожей, и на камень упала чёрная капля. Я не убрал руку. Щель сузилась до ширины пальца. С той стороны сухо щёлкнуло — ответное давление исчезло. Путь отсоединили прежде, чем я смог проследить, куда он вёл. Я закрыл оставшуюся трещину.
Позади зашуршало. Тот, которого я сбил первым, полз к стене, волоча ноги. На нём больше не держалось никакого лица — только два глубоких отверстия и раскрывающаяся поперёк головы щель. Я прижал его руку к полу.
— Где ты взял её голос?
Оно зашипело. Тёмный комок дрожал в моих пальцах: Аврорина интонация повторялась без слов — узнаваемая, оборванная на одном дыхании. Существо повернулось к нему всем телом. Этот обрывок был ему нужен. Но оно принесло его сюда, где добычу разбирали и передавали дальше.
— Кто велел сохранить?
Оно ударилось лбом об пол. Потом ещё раз. Я заставил его поднять голову. Из щели вырвался мужской голос:
— У меня сын.
Следом — Аврора:
— Тогда пойдёмте к нему.
Автобус.
Я удержал комок перед его лицом. Существо затряслось; по шее прошла тёмная складка, втянулась внутрь. Оно начало оседать, теряя форму быстрее, чем прежде. Я попробовал остановить распад, удержать хотя бы то, что могло ответить.
Не успел. Под рукой остался мокрый след.
Я посмотрел на замкнутую нишу. Не знал, было ли это последствием моего удара или действие пришло оттуда раньше, чем я закрыл путь.
В комнате стало тихо. Я присел возле полос, разложенных на полу. Некоторые хранили по одному звуку, другие — короткие фразы. Страх женщины, которая не могла найти ребёнка. Боль старика. Чьё-то имя, произнесённое с облегчением. Я проверил каждую. В них не было целой души: ничто не пыталось выбраться, не отзывалось собственной волей. При воздействии повторялся тот же звук, вспыхивало то же впечатление. Следы контакта, которые научились сохранять отдельно от существа, забравшего их.
На стене над полосами были нацарапаны знаки. Большинство я не знал. Но возле двух повторялась одинаковая метка: крючок, обращённый к двери. Одна полоса просила открыть. Другая звала спуститься. Чуть дальше лежал обрывок женского смеха, под ним — чужое тревожное ожидание.
Здесь собирали то, с помощью чего можно было заставить человека приблизиться. Сортировали. Возможно, пробовали на тех, кого ещё удавалось заманить к повреждённым дорогам. Голодные редко откладывали добычу. Ещё реже отдавали другому то, что помогало охотиться. Для этого требовалась сила, способная заставить их ждать, и цель, стоящая дальше ближайшего насыщения.
Я осмотрел закрытую нишу. Светлый камень вокруг неё был старше стен комнаты; у основания сохранилась часть прежнего крепления. Его не сломали, когда открывали путь — освободили нужный участок и обошли запор.
Кто-то знал нашу работу.
Это тревожило сильнее, чем число существ в комнате.
Я закрепил повреждённые края, чтобы вход нельзя было открыть тем же способом. Потом уничтожил сохранённые обрывки один за другим. Последним — голос Авроры. Он не был ею. Я знал это, проверил, не сомневался. И всё же мне потребовалось усилие, чтобы разжать руку после того, как он исчез.
Я вышел в город у закрытой прачечной. На стекле висела выцветшая бумага с часами работы; за ним белели пустые барабаны машин. Было поздно, но в доме напротив кто-то смеялся у открытого окна. Я остановился под фонарём и прижал пальцы к запястью.
Теперь появились доказательства того, о чём я говорил Авроре на её кухне. Голос Варвары взяли из её памяти возле разлома. Там же остались слова самой Авроры, её облик, впечатления от людей, к которым она прикасалась. Существо у квартиры пользовалось этой добычей, а затем вернулось туда, где её собирали. Я не мог утверждать, что именно оно тянулось к ней у бетонной стены. Но теперь знал: обрывки передавали. От этого зависело многое — уничтожение одного охотника уже не означало, что украденные им голоса исчезли вместе с ним.
Я вспомнил, как Аврора спросила: «Кого ты искал?»
В комнате за стеной чужая тварь на мгновение надела её лицо, собранное из обрывков.
Я слишком долго жил памятью о женщине, которую потерял. Знал, как легко принять знакомую черту за обещание возвращения. Сколько раз задерживался возле слабого следа, хотя уже понимал, что он никуда не приведёт. Кто-то превращал эту надежду в способ охоты.
Авроре нужно было рассказать о найденном. Подробно, без попыток смягчить то, что могло помочь ей заметить опасность. Но сначала — проверить дом.
По дороге я остановился у ближайшего устойчивого выхода и передал проводнику предупреждение о служебном ходе. Обычные пути продолжали работать: души не должны были оставаться без сопровождения, пока я искал повреждения. Когда-то я учил других именно для этого. Теперь пришлось напомнить себе, что они умеют справляться и без моего постоянного присутствия.
Главный переход тоже ждал. Слова Марьи Петровны не давали покоя. Я видел разделение, но не сумел найти оставленную часть. Если связь с ней всё ещё существовала, появление Авроры могло изменить и то, что удавалось различить у ворот. Проверить это следовало как можно скорее.
Я посмотрел в сторону её дома. Сначала нужно убедиться, что там спокойно. Затем найти того, кто сможет наблюдать за подходами, пока я буду у перехода.
Когда поднялся на её этаж, в квартире было тихо. Знак оставался спокойным; у окна между этажами больше не появилось ни плёнки, ни чужого следа. Я сел на ступеньку между площадками — так, чтобы было слышно дверь Авроры, но не сидеть прямо перед соседскими глазками.
Отогнул рукав и вернулся к повреждению. На этот раз не спешил: тёмный остаток держался глубоко, и стоило потянуть слишком резко — расползался тонкими нитями. Пришлось отделять их по одной. Когда последняя погасла между пальцами, боль начала стихать, и края повреждения медленно сошлись. Я опустил руку. На рукаве ещё держался слабый запах её кухни: чай, хлеб, нагретая пыль от батареи.
Когда-то она засыпала, положив голову мне на плечо. Я мог часами не двигаться, чтобы не разбудить её, хотя знал, что она проснётся от малейшего изменения пути. Теперь между нами была закрытая дверь. Аврора спала одна, потому что именно этого хотела.
Я сидел и слушал дом.
Сначала услышал удар. Будто возле кровати упало что-то тяжёлое.
Потом — её голос. Одно слово, произнесённое с таким ужасом, что я уже стоял, прежде чем понял его.
— Папа.
Я поднялся к двери.
— Аврора?
Ответа не было. Из квартиры донёсся резкий крик. Я постучал сильнее, позвал снова.
Она не отвечала.