Аврора
Звонок раздался, когда я стояла в прихожей, — не помню, как туда пришла. Свет горел только на кухне, и полоса падала поперёк пола, доходя до моих ног. На вешалке висела куртка. Целая. Я посмотрела на плечо, пытаясь вспомнить, почему это важно.
Снова позвонили.
— Кто?
— Ава, открой. Я ключи потерял.
У меня перестало получаться дышать. Я знала этот голос.
Мне было пятнадцать, когда умер отец. С тех пор я успела забыть, как именно он смеялся: иногда казалось, что помню, но стоило попытаться услышать смех в голове — оставалось только знание о нём. А сейчас он стоял за дверью.
— Папа?
— Ну да. Открой.
Я сделала шаг. Рука сама поднялась к замку. Остановилась.
— Ты умер.
За дверью молчали. Я услышала собственный вдох — тонкий, неприятный.
— Ава, открывай.
Голос стал ниже. Не сразу: будто отец простыл и пытался прокашляться, только кашля не было. В словах появился густой бас, от которого задрожала металлическая накладка на замке.
Я отступила.
— Нет.
В дверь ударили. Один раз. Потом ещё.
— Открывай.
Последнее слово сорвалось в рык.
Я побежала. За спиной стук превратился в скрежет: по двери что-то провели сверху вниз, с силой, от которой звук отдался в зубах. Дверное полотно заходило ходуном.
Я мчалась в дальнюю часть квартиры, к кладовке. Зачем — не знала. Просто там должна была быть дверь.
Она была. Только вместо знакомой лёгкой створки передо мной стояла тяжёлая металлическая, как от сейфа: толстый край, тёмная поверхность, массивный запор.
Я вцепилась в ручку и потянула. Ничего.
В прихожей затрещало дерево. Я упёрлась ногой в стену и потянула снова — дверь сдвинулась настолько, чтобы можно было протиснуться. За ней пахло холодом. Я втиснулась в щель, развернулась и навалилась на металл всем телом.
Створка шла медленно. Слишком медленно.
Входную дверь ударили ещё раз, и я закричала от усилия.
Сейфовая дверь встала на место. Я схватилась за запор и начала вращать. Один оборот. Ещё. Руки соскальзывали; я перехватывала их, снова крутила, пока механизм не упёрся намертво.
И тогда с той стороны раздался треск. Входную дверь разнесло в щепки. Я услышала, как обломки ударились о стены, и отступила от металла — позади уходили вниз ступени.
Я спускалась почти на ощупь: стены были сырыми, под ногами хрустела мелкая крошка, внизу начинался тёмный коридор. Где-то далеко гудело.
Я увидела металлическую лестницу, уходившую вверх вдоль стены, и забралась под неё. Прижала колени к груди. Сверху посыпалась пыль, и я зажала рот ладонью.
По коридору бежали. Трое. В белых костюмах.
Они появились так быстро, что я не успела рассмотреть лица: белая ткань мелькнула между лестничными ступенями. Один повернул голову в мою сторону, но не остановился. Все трое пробежали дальше — туда, откуда я пришла.
Я осталась под лестницей. Слушала.
Грохот прокатился по коридору, ударился о стены и ушёл куда-то вверх. Металл над моей головой задрожал. Потом стало тихо.
Я не знала, сколько просидела там. Ноги затекли, ладонь, которой я закрывала рот, стала влажной.
Шаги вернулись. Теперь медленные. Я отняла руку от лица.
Трое шли обратно. Белые костюмы были в саже, у одного рукав почернел до локтя. Когда они прошли мимо, я увидела за спинами длинные белые крылья: перья были перемазаны копотью, на некоторых лежал серый пепел.
Я выбралась из-под лестницы.
— Подождите!
Они остановились. Я побежала к ним, едва не упав, потому что ноги плохо слушались.
— Пожалуйста. Мне нужна помощь.
Тот, кто стоял впереди, повернулся. Он смотрел спокойно, беспристрастно — ни раздражения, ни жалости.
Я открыла рот, чтобы объяснить про отца, про дверь, про то, что оно пришло ко мне домой. И увидела перстень на его руке. Узнала — не рисунок даже. Их.
Стражи.
В груди разом заболело так, словно туда вернули все потери, которые когда-либо случались со мной. Все жизни. Я не видела их по отдельности, не могла назвать ни одного места, ни одного лица. Но знала, сколько раз оставляла людей. Сколько раз не успевала. Сколько раз любила, не помня, что уже умею терять.
Слёзы потекли раньше, чем я попыталась их остановить. Губы задвигались сами.
— Отче наш, Иже еси на небесех…
Я говорила и плакала. Страж ждал.
Когда голос совсем перестал слушаться, он поднял руку. Указал в сторону — там был проход, залитый светом.
Я посмотрела на него, потом снова на стража. Он больше ничего не сделал.
Я пошла.
*
Свет оказался тёплым. За ним лежал парк: золотые деревья стояли вдоль дорожек, между стволами виднелись резные лавочки, а дальше — озеро, золотистое и спокойное, будто в нём растворили вечернее солнце.
Здесь можно было дышать. Я сделала ещё несколько шагов и села на лавочку. Дерево под ладонями было гладким, вода чуть шевелилась у берега.
Мне больше не нужно было бежать. Я сидела и ждала — не знала кого, но это не тревожило.
Потом услышала:
— Тебя помнят.
*
Я проснулась на вдохе. И улыбалась.
Несколько мгновений не понимала, почему в комнате темно и где золотая вода. Потом увидела лампу возле кровати, плед у своих ног и Анубиса. Он сидел на полу рядом; возле него лежал перевёрнутый стул.
Я посмотрела на него. Потом на дверь. Потом опять на него.
— Что ты делаешь?
Он осторожно поднял стул и поставил у стены.
— Ты кричала. Я постучал и позвал тебя. Ты не ответила.
Я вспомнила своё разрешение.
— А.
Горло болело, на щеках высохли слёзы. Анубис не придвигался; он смотрел так внимательно, что я невольно проверила, целы ли руки.
— Ты дома, — сказал он.
Я оглядела стену, шкаф, щель между шторами.
— Дверь?
— Цела.
— Входная?
— Да.
— Я слышала, как её сломали.
— Здесь ничего не сломано. Только стул опрокинулся возле кровати.
Я попробовала сесть слишком быстро — комната качнулась.
— Подожди немного, — сказал Анубис.
Я упёрлась ладонями в матрас и замерла. Он остался рядом, не протягивая рук. Вспомнился разговор на набережной. Наши силы отзываются друг другу. Сейчас мне хватало того, что уже происходило.
Я медленно села, подтянула плед к поясу. Подушку за спину поправила со второй попытки.
— Мне приснился отец.
Лицо Анубиса изменилось очень мало: только рот стал жёстче.
— Расскажешь?
Я рассказала. Сначала торопливо, перескакивая с голоса на дверь, потом возвращаясь к началу. Анубис не перебивал. Я успокоилась достаточно, чтобы вспомнить всё по порядку: сейфовую створку, тяжёлый запор, ступени, лестницу.
На словах о белых костюмах он поднял глаза. Когда я дошла до крыльев — перестал двигаться совсем.
— Ты их знаешь.
— Да.
Я сглотнула.
— Они мне помогли.
Его взгляд задержался на моём лице.
— Расскажи дальше.
— Один показал дорогу. А потом был парк.
Я замолчала. Золотая вода. Деревья.
Я откинула плед и спустила ноги на пол.
— Аврора…
— Подожди.
На этот раз встала осторожнее. Дождалась, пока перестанет качаться комната, и пошла на кухню.
Свет по-прежнему горел. Карты лежали на столе. Я взяла ту, где были деревья, и поднесла к лампе. Озеро. Золотые кроны. Дорожка. На краю рисунка — лавочка. Я видела её раньше и не заметила. Теперь знала даже то, какой изгиб должен быть у подлокотника.
Анубис остановился в дверях кухни. Я повернула карту к нему.
— Вот.
Он посмотрел.
— Ты была там?
— Да. Сидела вот здесь. — Я ткнула пальцем в край рисунка. — Только видела всё с другой стороны.
Слова кончились. Я опустилась на табурет.
Некоторое время слышно было только холодильник.
— Либо это всё происходит, — сказала я, — либо я очень последовательно схожу с ума.
Анубис сел напротив. Не торопился отвечать.
— Ты пережила тяжёлый день. Если захочешь поговорить с кем-то из людей, я не стану тебя отговаривать.
Я подняла на него глаза.
— То есть психолог тебя не оскорбит?
— Меня — нет.
— А психиатр?
— Тоже.
Я провела ладонью по лицу.
— Просто я не понимаю, как отличать одно от другого. Во сне моя дверь была настоящей. И отец был… голос был настоящий. Я не думала: о, какая интересная метафора. Я думала, что он сейчас войдёт.
— Ты говорила, что у разлома видела его лицо.
— Да.
— Значит, среди того, до чего добралось существо, была память об отце. Но я не знаю, кто говорил с тобой сейчас и был ли это новый контакт.
— То есть сон мог просто повторить то, что уже случилось?
— Мог. Я не видел того, кто стоял за дверью твоего сна.
Я посмотрела в сторону прихожей.
— А защита?
— Здесь граница держалась. Знак не отзывался. Никто не подходил к квартире с той стороны.
Я попыталась совместить это с грохотом, который до сих пор помнила.
— Но я ушла через кладовку.
— Ты проснулась в своей постели.
Он говорил спокойно, не стараясь сделать ответ удобнее. Я медленно кивнула.
— А парк? Ты сказал, что он существует.
— Да. Это место на путях. Стражи могли вывести тебя туда.
— Ты туда можешь прийти?
— Могу.
Я прикрыла глаза. Значит, не просто красивая картинка. Но этого тоже было мало: его слова подтверждали другие его слова. Замкнутый круг, в центре которого я сидела в старой футболке с картонным озером в руке.
— Мне надо записать, — сказала я.
У хлебницы лежал блокнот, в котором я обычно составляла списки покупок. Анубис подвинул его ко мне. Я нашла ручку, открыла чистую страницу и написала дату. Потом: «Квартира. Голос папы. Потерял ключи».
Рука остановилась. Так просто: несколько слов, а я до сих пор помнила, как хотела открыть.
Анубис молча налил воды и поставил стакан рядом с блокнотом. Я выпила половину и продолжила.
Записала всё: даже сажу на рукаве, даже гладкое дерево лавочки. Перстень видела перед собой так же ясно, как щель под сейфовой дверью. Попробовала нарисовать — получилось криво. Посмотрела, зачеркнула неудачную линию и начала рядом, теперь медленнее, отмечая то, что помнила, короткими подписями.
— Я так не умею рисовать, — пробормотала я. — В голове нормально выглядит.
Анубис наклонился к блокноту, но ничего не подсказал. Это было правильно: мне нужно было записать своё.
Когда закончила, перевернула страницу.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Разделяю.
Я написала три слова, оставив между ними место: «Видела». «Подтверждено». «Неизвестно». Потом подумала и добавила под первым: «Сны — отдельно от того, что было наяву».
— Карту видела Варя, — сказала я. — И она передала колоду раньше первого сна. Это можно проверить у неё и у Марьи Петровны.
Анубис кивнул.
— Автобус тоже был. Если авария произошла, о ней должны остаться сведения. И пассажиры. Те, кого я вытаскивала.
Я посмотрела на телефон. До утра оставалось несколько часов; чужой аппарат лежал экраном вниз, тихий и совершенно обычный.
— Завтра. Сегодня я уже ничего не найду нормально.
— Хорошо.
Я написала ещё одну строку: «Входная дверь цела». Посмотрела на неё. Встала и пошла проверять. Анубис остался на кухне.
Я включила свет в прихожей. Провела пальцами по обивке: никаких разрывов, никаких следов когтей. Два замка, глазок, цепочка. Открывать не стала. Заглянула в кладовку — знакомая лёгкая створка, полки, коробка с ёлочными украшениями, которую давно пора было переставить повыше. Ни металла, ни ступеней.
Я вернулась на кухню.
— Цела, — подтвердила я.
Он не сказал «я же говорил». За это я была ему благодарна.
Я села, подтянула к себе колени и обхватила стакан.
— Когда я вышла в парк, стало хорошо. Прямо сразу. И кто-то сказал: «Тебя помнят».
Анубис опустил взгляд. Я увидела, как он медленно выдохнул.
— Что?
— Я рад, что ты это услышала.
Мне вдруг захотелось плакать снова. Уже без страха.
Я посмотрела на карту. Там было спокойно — это я тоже помнила. Не только удар в дверь и голос, который больше не мог принадлежать отцу. Гладкая лавочка. Вода. Никто не заставлял меня немедленно вставать и куда-то идти.
Я подтянула карту ближе к блокноту.
— Я там улыбалась, кажется.
Анубис посмотрел на меня.
— Когда проснулась — тоже.
Я не знала, что ответить. Потянулась к воде и заметила его запястье: у края манжеты остался тёмный засохший след, сама кожа под ним выглядела ровнее, чем вечером.
— Ты опять повредил?
Он посмотрел на руку.
— Пришлось закрывать проход. Остаток следа мешал.
— А сейчас?
— Я удалил его. Заживает.
— Покажи.
Он отогнул рукав и положил руку на стол ладонью вниз. Я наклонилась ближе, не касаясь: чернота больше не уходила под кожу длинными полосами. Осталась узкая отметина и подсохшая кровь.
— Хоть вытереть можно?
— Можно.
Я принесла из ванной чистую салфетку, смочила угол водой и положила рядом с его рукой. Анубис посмотрел сначала на неё, потом на меня.
— Я помню, — сказала я. — Пока глазами.
Он взял салфетку. Почему-то мне было важно дождаться, пока он уберёт кровь: будто после этого часть дня наконец закончится.
— Нашёл? — спросила я.
Он понял.
— Да.
Я перестала следить за его рукой.
— И?
— Они сохраняют чужие голоса. Обрывки памяти, которые получили от людей. Передают друг другу.
Я поставила стакан.
— Ты говорил, обычно не делятся.
— Обычно нет.
Он сложил испачканную салфетку.
— Там были слова из автобуса. Твои и мужчины, которого ты возвращала. И голос Вари, которым говорили у двери.
— Значит, всё оттуда.
— Да.
Я посмотрела на блокнот: рядом с незнакомым рисунком перстня ещё блестели чернила.
— А люди? Те, чьи голоса?
— В том месте я не нашёл пленников. Только сохранённые следы. Их можно было заставить повторить звук или показать впечатление.
— Ты их уничтожил?
— Да.
Я медленно провела пальцем по краю стакана.
— Мой тоже?
Он кивнул.
— Зачем он им?
— Чтобы подобрать способ приблизиться к тебе. У дверей существо попробовало голос подруги. У разлома — других близких.
Я вспомнила отца. «Я ключи потерял». Слова, после которых рука сама потянулась к замку.
— И ты думаешь, сон связан с ними.
— Я допускаю это. Но находка не доказывает, что именно они были в твоём сне.
Я посмотрела на него. Ему тоже хотелось знать наверняка — это было видно по тому, как он остановился перед последней фразой, будто проверял каждое слово.
— Понятно, — сказала я.
Не было понятно почти ничего. Но теперь хотя бы появилась граница между тем, что он нашёл, и тем, чего мы оба боялись.
Анубис убрал салфетку на край тарелки.
— Ты не открыла.
— Во сне у меня дверь всё равно разнесли.
— Ты успела закрыть другую.
Я вспомнила тяжёлый запор: каждый оборот, мокрые пальцы, последнюю попытку довернуть ещё, когда механизм уже упёрся намертво. Потом белые крылья в саже. Они вернулись. Я почему-то была уверена: это важно.
— Стражи ведь могли пройти мимо, — сказала я. — Когда шли обратно.
— Могли.
— Но остановились.
Анубис посмотрел на мой рисунок.
— Да.
Я закрыла блокнот. За окном проехала машина с особенно громким двигателем, где-то в доме зашумел душ. Ночь понемногу заканчивалась. Меня вдруг накрыло усталостью, и я зевнула так широко, что заболела челюсть.
— Ложись, — сказал Анубис.
Я посмотрела на тёмный дверной проём комнаты. Потом на него.
— Ты можешь остаться?
Он не ответил сразу.
— Где ты хочешь?
От этого простого вопроса у меня почему-то защипало глаза. Я могла выбрать.
— В комнате. Там кресло.
— Хорошо.
Я убрала колоду в коробку, карту золотого парка оставила возле блокнота. В комнате поправила сбившееся покрывало и легла под одеяло. Анубис устроился в кресле возле окна: высокий, широкоплечий, он казался слишком большим для моей небольшой спальни.
Я некоторое время смотрела на него.
— Если усну, не уходи сразу.
— Не уйду.
Он сказал это тихо, без обещаний на вечность. Мне хватило. Я устроилась на боку, лицом к креслу. Хотелось протянуть руку — простое, почти детское желание убедиться, что рядом кто-то есть. Я оставила её на краю подушки.
Анубис заметил движение, но не приблизился. Только повернулся так, чтобы мне было видно его лицо. Теперь я понимала эту осторожность.
— Лампу оставить? — спросил он.
— Да.
За шторами уже серело. Я слышала его дыхание, редкий скрип кресла, воду в трубах.
В этот раз, прежде чем уснуть, я точно знала, кого впустила в свой дом.