Аврора
До дома я добралась ближе к полудню. Карты лежали в сумке между кошельком и упаковкой салфеток. Почему‑то хотелось переложить их отдельно. Я этого не сделала. Пусть привыкают к нормальной жизни.
Дома первым делом поставила коробочку на тумбочку, потом позвонила Марье Петровне. Она не ответила. Я посмотрела на экран, подумала и написала: «Открыла карты, которые вы передали с Варей. Мне нужно с вами поговорить». Ответ пришёл через несколько минут: «В понедельник с утра позвони. До этого буду в дороге» — ни вопроса «зачем», ни удивления. Я положила телефон рядом с колодой и пошла разбирать вещи.
В воскресенье я занималась домашними делами с упорством человека, который не хочет оставаться наедине с собственной головой: постирала, вытерла кухонный стол, переложила три разряженные батарейки из одного ящика в другой, пытаясь не думать о связи моей психики и древних богов. Долго стояла перед холодильником, пытаясь вспомнить, зачем его открыла.
Потом заметила карты.
Коробочка лежала на тумбочке, немного выступая за край. Я подошла, вытащила колоду — Анубис был сверху. Конечно, был. Я сама его туда положила. На этот раз рассматривала внимательно. Тёмная фигура стояла боком. За плечом поднималась высокая дверь, почти сливавшаяся с фоном. На нижнем краю рисунка виднелся песок.
Я не помнила, была ли дверь на карте вчера. Наверняка была. Просто не заметила. Я вернула карту в коробку и закрыла крышку. Не хватало ещё начать спорить с полиграфией.
Вечером позвонила Варя.
Семейный форс‑мажор оказался длинной историей с родственниками, машиной и человеком, который почему‑то решил, что остальные умеют читать мысли. Я слушала, иногда даже вставляла замечания. Про второй сон не рассказала. Мне хотелось хотя бы один разговор провести без богов, светящихся глаз и сомнений в собственном рассудке.
Спать легла поздно. Сначала читала с телефона, потом поняла, что уже несколько минут смотрю в один абзац. Погасила экран, повернулась к стене. Потом к двери. Поправила подушку. Снова повернулась к стене.
— Просто поспи, — сказала я себе.
Я сидела в учебной аудитории.
Ряды столов спускались к учительскому месту. Вокруг шумели студенты: кричали через несколько парт, смеялись, перебегали между столами, передавали друг другу листы. Кажется, мы сдавали экзамен. Во всяком случае, я знала: нужно что‑то сдать. Написать.
Внизу, за учительским столом, сидел высокий мужчина в сером классическом костюме. Перед лицом он держал большой красный журнал‑папку. Лица видно не было.
У моей парты задержался пробегающий мимо парень‑студент с забавными веснушками и в ярко‑зелёном свитере. Он схватился руками за мой стол и, раскачиваясь, будто находясь в самой весёлой игре своей жизни, улыбаясь во весь свой широкий рот, проговорил:
— Смотри, надо сдать!
Я опустила глаза: мой стол был пуст. Ни ручки, ни листка, ни сумки, откуда можно было всё достать. Посмотрела вокруг: у остальных людей всё было. Кто‑то писал, кто‑то держал листы в руках, кто‑то усердно думал над ответами.
«У всех есть. У меня нет. Как я собираюсь сдавать?» — ругала я себя.
На моё счастье рядом оказался преподаватель. Я не видела, как он поднялся со своего места, просто заметила возле себя тёмный костюм. Теперь мужчина держал красную папку практически над моей головой, снова мешая моему любопытству.
«Да мне всё равно, как вы выглядите!» — мысленно бубнила я, буравя взглядом папку.
Он молча достал из неё белый лист формата А4 и ручку. Положил перед моим носом и удалился так же внезапно, как и появился.
Я облегчённо выдохнула, даже обрадовалась, что меня выручили в такой важный момент. Совершенно не задумываясь, потянулась ручкой к правому верхнему углу листка, написав свою фамилию, имя и отчество. А потом, немного поразмыслив, добавила под своими инициалами такие родные мне цифры — дату своего рождения. Удовлетворённо кивнула, осмотрела написанное. За секунду до пробуждения пришло осознание: вместо чернил в ручке была кровь.
За стеной гудели трубы. С улицы донёсся шум машины.
Я включила свет — руки были чистыми. Перевернула их ладонями вверх, потом обратно. Осмотрела пальцы — ничего. Белый лист стоял перед глазами. Мои фамилия, имя, отчество. Дата рождения. Кровь.
Я взяла телефон и открыла заметки:
«Аудитория. Экзамен. Мужчина с журналом. Красная папка. Подпись кровью».
Пальцы остановились…
— Тот, — имя появилось неожиданно ясно в моей голове. Во сне он не представлялся. Я не видела лица и не могла бы объяснить, почему подумала именно о нём. И всё же написала: «Тот?». Потом перечитала. Потом залезла в интернет и лишь подтвердила свои мысли: Тот в древнеегипетской мифологии считался создателем письменности, покровительствовал всем, кто тянется к знаниям, и являлся чуть ли не главным мудрецом‑архивариусом.
«Вот и ответ, почему учебный класс», — подумала я, мысленно прикидывая, на что подписалась.
Рядом с телефоном лежали карты. Я посмотрела на коробочку, потянулась к ней и остановилась — мне не хотелось сейчас находить внутри ещё одно подтверждение. Три сна за несколько дней, после долгих промежутков, когда ночь заканчивалась, не оставив ничего, кроме помятой подушки. Я пыталась вспомнить, бывало ли раньше хоть что‑нибудь похожее, и уже смотрела на угол комнаты — туда, где сходились обои.
Однажды там кто‑то сидел.
Мне было восемнадцать. Я тогда проснулась от взгляда. Ни звука, ни прикосновения. Просто поняла, что нужно открыть глаза. Комната была моей. Кровать — тоже. Напротив меня, у стены, сидело существо.
Первым делом я увидела глаза — жёлтые, змеиные, с узкими зрачками‑палочками. Они смотрели прямо на меня.
Существо было размером со среднего мужчину, присевшего на корточки. Жилистое, мускулистое. Плечи поданы вперёд. Кожа — иссиня‑чёрная, похожая на змеиную. Тонкий острый нос, узкая линия вместо губ, заострённые уши. Оно опиралось на передние лапы или руки. Очень длинные пальцы с когтями упирались в пол. Мощные согнутые ноги стояли по обе стороны тела — на них тоже были когти. Оно не шевелилось. Дышало. Изучало.
Я начала вдыхать. Медленно, набирая воздух для крика. Грудь поднялась под одеялом.
Существо заметило, его плечи напряглись, когти скользнули по полу с отчётливым скрежетом. Оно прыгнуло. Резко, по‑лягушачьи, в угол у окна и исчезло.
Я осталась лежать с воздухом в груди. Крик не вышел. В углу никого не было.
Я выдохнула, потом села, подобрав под себя ноги. Смотрела на стену, на пол, на место, где оно только что находилось. До выключателя можно было дотянуться, если перегнуться через край. Несколько секунд я не могла заставить себя опустить руку. Когда свет загорелся, комната снова стала обычной: обои, мебель, мои вещи. Спать здесь больше не хотелось.
Марье Петровне я рассказала через несколько дней. Не собиралась. Она спросила, почему я такая сонная, я отмахнулась. Потом зачем‑то спросила, случалось ли ей просыпаться, когда сон ещё не закончился. Она перестала заниматься своими делами.
— А что ты видела? — спросила она меня, пристально глядя в глаза. Её испытующий взгляд я вынести не смогла, пришлось рассказать.
Я говорила быстро. Хотелось закончить раньше, чем она решит, что со мной что‑то не так. Марья Петровна выслушала до конца, потом взяла бумажку и ручку. Написала что‑то и протянула мне.
— Выучи.
Я наклонилась над столом.
— Что это?
— Защитные слова. Выучи.
На бумаге были написаны странные сочетания слов:
«Тысяча тьма одесная, сила защитная и чудесная, ангелы предо мной, а их крыла надо мной».
Я прочитала. Потом ещё раз. Слова были непривычные. Хотелось переставить их, сделать понятнее, спросить, что за тьма и что значит «одесная».
— Повтори, — сказала Марья Петровна.
Я повторила, подсматривая.
— Ещё.
— Я запомню.
Она ждала.
Пришлось повторить.
Объяснений больше не было.
Дома я переписала слова в блокнот. Несколько вечеров учила перед сном, пока не смогла произнести без запинки. Потом страх начал отступать. Я снова выключала свет на ночь, перестала проверять угол. Бумажка потерялась. Блокнот тоже. Слова остались. Я решила, что это будет мой защитный стишок перед сном.
Это произошло через десять лет, было жаркое лето. Квартира не успевала остыть даже ночью. Я переворачивала подушку, отбрасывала простыню и всё равно не могла устроиться. Окно оставила открытым. Мне было двадцать восемь.
Я видела свою комнату. Не понимала, проснулась ли окончательно. Всё находилось на местах, но сознание оставалось в сумраке, где сон ещё не отступил, а привычные вещи уже различимы.
К кровати двигалась тень.
Сначала тёмное пятно. Потом оно стало плотнее, обозначились плечи, руки, голова — весь силуэт как из плотного, густого чёрного тумана. Ко мне шёл мужчина. Высокий, очень красивый. Волосы до плеч, тонкие черты лица, атлетическое тело. Он подошёл к кровати, лёг рядом, провёл ладонью по моему плечу. Обнял, крепко прижав мои плечи. Я почувствовала его пальцы. Вместо ногтей были когти — загнутые, как у сокола.
Мне захотелось отодвинуться.
Он не открывал рта, но голос я слышала. Мягкий, мурлыкающий. Слова возникали прямо в голове.
«Не бойся».
Я не хотела, чтобы он меня касался.
«Тебе будет хорошо».
Эта мысль была чужой. Я понимала это ясно, но голос заполнял голову, мешал удержать собственные желания.
«Так хорошо, как никогда не было».
Я мысленно сказала «нет», но он продолжал, будто мой отказ ничего не значил. Обещал, уговаривал, старался заставить меня захотеть того же. Подавить мою волю, затуманивая разум и мысли.
«Нужно только твоё разрешение», — снова транслировал он.
Я ухватилась за эти слова.
«Значит, тебе нужно моё согласие. Ты его не получишь!» — подумала я про себя и начала читать «Отче наш». Пыталась не сбиться, не слушать.
Он усмехнулся. Я увидела, как приподнялся уголок рта. Давление усилилось. Молитва путалась с его словами. Я возвращалась к началу, он снова перебивал. Мне нужно было хотя бы мгновение тишины.
И я подумала: «обмануть», «отвлечь».
— Ладно, — сказала я. — Поцелуй меня.
Он приблизился сразу — впился губами. За ними оказались острые зубы. Боль пронзила губы, и я едва не забыла, зачем это сделала. Но в голове стало тихо — его голос оборвался.
— Тысяча тьма одесная… — произнесла я.
Его отшвырнуло. Он ударился о шкаф. Я вздрогнула от грохота и продолжила:
— Сила защитная и чудесная…
Его тело вытянулось струной, будто его кто‑то взял за волосы и резко поднял вверх.
— Ангелы предо мной, а их крыла надо мной…
Я не хотела рассматривать его лицо. Боялась остановиться. Повторяла снова и снова. Его тело дёрнулось, будто через него пропустили электрический голубой ток.
Он исчез.
— Тысяча тьма одесная… — по инерции повторила я, всё ещё не веря в то, что мне помог «стишок» Марьи Петровны.
Я резко вдохнула, будто до этого и не дышала вовсе. Сердце бешено колотилось. От адреналина меня слегка знобило. Комната была пуста. Окно оставалось открытым, из него тянуло тёплым ночным воздухом.
Я прижала ладонь к груди. Потом включила свет. На следующий день я позвонила Марье Петровне.
— Я вспомнила, — сказала ей.
— Что?
— Те слова. Которые вы дали.
Она помолчала.
— Помогли?
Я закрыла глаза.
— Да.
— Не забывай их, Ава.
Я не забыла.
И сейчас, сидя в постели после сна с аудиторией, произнесла их снова. Тихо, без запинки.
До утра оставалось недолго.