Анубис
Я нашёл её на крыше театра. Почувствовать её след в живом мире оказалось проще, чем я думал. Бастет стояла у самого края и смотрела, как внизу разгружают машину. Двое мужчин спорили возле раскрытых дверей, третий курил, не вмешиваясь. Она наблюдала за их высокопарной руганью с таким вниманием, будто от исхода спора зависело что‑то важное.
— Пополняешь словарный запас?
— Доброе утро.
— Ты приходила к Авроре.
Она не повернулась. Я закрыл путь за её спиной. Воздух над крышей дрогнул. Печать работала. Бастет посмотрела через моё плечо на закрытую дверь, потом на меня.
— А я тебя недооценила.
— Что ты ей предложила?
Она облокотилась на каменный парапет. Сегодня на ней было длинное тёмное пальто, волосы собраны. Ни одной черты той навязчивой женщины, которую она выбрала для встречи с Авророй. Она любила менять свой облик, перестраивать пространство под свою игру. Даже сейчас, находясь в мире людей, она выбрала подходящую локацию — театр. Я почувствовал, что она вторглась в её сон практически сразу. Но пробиться и вмешаться не мог. Баст умела ставить блок и запутывать свой след.
— Место, — ответила она.
— Где?
— Среди тех, кто умеет возвращать к жизни. Если ты не чувствуешь перемен в нашем мире, то какой из тебя хранитель? Может, мне занять твой пост? Совету явно будет о чём подумать.
Я подошёл ближе.
— Не говори со мной так, — внутри закипала ярость.
— Тогда задай вопрос, на который ещё не знаешь ответа.
Внизу захлопнули дверцу машины. Бастет проводила её взглядом.
— Она отказалась.
— Ты удивлена?
— Я бы так не сказала.
Я молчал. Она улыбнулась.
— Характер сохранился.
Я вспомнил Аврору в моём доме: открыла дверь, не дождавшись меня, посмотрела на змей и потребовала объяснений. Впервые за долгое время воспоминание о ней не закончилось ощущением пустоты.
Бастет увидела перемену в моём лице. Улыбка исчезла.
— Она узнала тебя?
— Не помнит.
— Я спросила о другом.
Я отвёл взгляд. Этого хватило. Бастет тихо выдохнула и некоторое время смотрела на свои руки.
— Значит, узнала.
— Держись от неё подальше.
Она рассмеялась. Беззлобно. И от этого захотелось повторить громче.
— В большой семье всегда будут недопонимания. Думаешь, выслужиться перед папочкой?
— Не вмешивай его.
— Он вмешается сам, как только поймёт, что происходит. Если позволит Совет.
Человеческие родословные никогда не могли описать нас целиком. Люди видели обрывки, слышали имена, пытались объяснить наши связи через собственные семьи. Тот, кто дал другому силу, становился отцом. Союз превращался в брак. Разрыв — в вечную вражду. Потом один рассказчик забывал часть, другой добавлял своё: где‑то у меня прибавились дополнительные головы, где‑то прозвали Аидом. Где‑то — Дьяволом, обвиняя во всех грехах человечества. Через несколько поколений догадки высекали в камне. Мы читали эти истории с разными чувствами. Бастет обычно смеялась.
— Аврора не принадлежит семье, — сказал я.
Она приподняла бровь.
— Вот как?
— Вы не можете распоряжаться ею только потому, что помните прежнюю.
— Ты тоже.
Я не ответил сразу. Бастет заметила.
— Я предложила ей выбор.
— Не объяснив, что именно предлагаешь.
— Она бы не выслушала. Пришлось пойти на хитрость.
— Ты решила получить согласие раньше объяснения.
Она отвернулась. На скуле напряглась мышца. Я знал это выражение. Разговор наконец перестал быть для неё развлечением.
— Закрытые дороги разрушаются, — сказала Бастет.
— Да.
— Люди оказываются у границы, пока их тела ещё живы. Некоторые возвращаются. Некоторых забирают голодные. Другие остаются там, куда никто не приходит. В полном одиночестве. Без возможности выбраться.
— Мы ищем их.
— Не всех находите.
Я сделал шаг.
— Ты предлагаешь открыть дороги без защиты?
— Я предлагаю вернуть защиту. Для этого нужна её сила!
Она встретила мой взгляд.
Я знал эти дороги, знал, сколько времени уходило на поиски обхода. Бастет могла перечислить тех, к кому мы не успели. Мне не требовалось слышать имена.
— Она ничего не помнит, — сказал я.
— Но уже умеет отказывать. Начало хорошее.
— Баст…
— Я не собиралась ставить её у ворот этой ночью.
— Ты собиралась добиться её согласия, чтобы потом управлять, как марионеткой! Разве это справедливо по отношению к ней?
Она помолчала. Потом кивнула — один раз. Признала.
— Больше не приходи к ней, — сказал я. — Не используй тех, кого она знает. Не добивайся согласия, смысл которого ей недоступен.
Бастет посмотрела на закрытый выход за моей спиной.
— А если я не послушаюсь?
— Я закрою твои пути к её снам. Уж поверь, найду ключик.
— Все?
— Начну с тех, которые знаю.
Она долго смотрела на меня, потом опустила глаза.
— Ты всё ещё думаешь, что нашёл её первым.
Я замер. Бастет медленно повернула кольцо на пальце.
— Мы все её помним.
— Я знаю.
— Не похоже.
Ветер тронул её волосы. Она не стала убирать выбившуюся прядь. Долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на улицу.
— Ты помнишь, как потерял её. Я помню, как она стояла рядом со мной у северной дороги и смеялась, потому что ты снова решил, что можешь всё сделать один.
Я не хотел этого слышать. Вспомнил: короткий смех, собственное раздражение, её голос рядом. Вспомнил руку на плече, знакомый наклон головы. На мгновение ощущение было таким ясным, что я едва не обернулся.
— Почему ты пришла к ней без меня?
— Потому что хотела понять, кого нашла.
— И поняла?
— Я нашла женщину, которая живёт свою жизнь. Она не обязана отвечать нам теми же чувствами только потому, что мы её узнали.
Я сжал пальцы. Она была права. Мне не нравилось слышать это от неё, ведь Бастет сама только что признала попытку добиться согласия своей иллюзией.
— А ты это учла?
Бастет опустила глаза.
— Недостаточно.
Внизу снова заговорили рабочие. Один из них засмеялся. Звук поднялся к нам между стенами домов и затих.
— За века поисков она должна была сменить множество жизней, — произнесла Бастет. — А мы так и не находили её.
— Откуда ты знаешь о воплощениях?
— Не знаю, сколько их было и где она жила. Но она здесь, в человеческом теле, спустя века. Ты сам видишь. Нетрудно догадаться, что она рождалась и умирала. Удивительно, что мы не чувствовали её среди мёртвых.
Я молчал. Бастет провела пальцем по холодному камню парапета.
— Ты считаешь её забвение потерей. А если оно помогало скрываться?
Я поднял взгляд.
— Если найти её не удавалось именно потому, что она не помнила себя?
Я вспомнил, как на мой зов иногда приходил слабый отклик и сразу исчезал. Я не мог поймать его.
Бастет посмотрела на меня без привычной усмешки. Я отвернулся к улице. Я помнил её голос. Поиски отняли у меня многое, но не уверенность в этом воспоминании.
— Я не знаю, почему она забыла, — продолжила Бастет. — И не знаю, почему пришла теперь. Твой зов звучал и раньше.
Я снял печать с двери. По воздуху снова прокатилась волна слабой вибрации.
Прежде чем покинуть крышу, Бастет обернулась, посмотрела на меня с каким‑то сожалением, но ничего больше не сказала.
После её ухода я ещё некоторое время оставался на крыше. Рабочие закончили разгрузку. Один сел на ступеньку, достал телефон и улыбнулся экрану. Улыбка была такой простой, что я невольно задержал взгляд. Вероятно, ему написал кто‑то близкий. Обычное утро. Возможность знать, где человек, по которому скучаешь, чем он занят, получить от него несколько слов.
Я дотронулся до своего лица. На коже ещё сохранялась память её прикосновения.
Аврора… Мне предстояло научиться произносить это имя без попытки услышать за ним другое. И выяснить, что заставило дорогу к ней открыться именно теперь.