Вообще-то, Матвею снова повезло. Явиться к обеду на хлебозавод и застать там Николая Петровича – это из области научной, либо околонаучной фантастики. Но Матвей ещё издали увидел знакомую ГАЗель и полосатую кепку. Дядя Коля, как его звали все на хлебозаводе, заехал загрузиться.
– Здравствуйте, Николай Петрович, – Вяземцев остановился в двух шагах от машины. Сегодня хлебом пахло не так сильно, как вчера утром.
– Боже мой, какие люди! – дядя Коля протянул Матвею руку. – Честно говоря, я не думал, что ты так быстро ко мне придёшь. Но ждал, ждал, признаю. Что, совсем ты, паря, на мели?
– Совсем, – Матвей не видел смысла скрывать своё бедственное положение. – Давно так не проседал, если честно.
– Ну, это не беда! Были бы руки-ноги и голова ещё, желательно, а на хлеб с маслицем я тебе помогу заработать. А ну, иди за мной!
Николай Петрович закрыл фургон и двинулся к проходной хлебозавода. Кивнув вахтёру: «Это со мной», он провёл Матвея через вертушку и спросил:
– Паспорт и трудовая с собой?
– Паспорт есть, трудовой нет. Была сто лет назад, но потерялась.
– Что за молодёжь нынче пошла, безответственная, – проворчал Николай Петрович и вошёл в контору хлебного предприятия. – Сейчас тебя в отделе кадров оформят, и завтра в 5 утра я тебя жду на работу. А сегодня ещё можешь погулять.
Они поднялись на второй этаж и вошли в просторный кабинет, где за столами сидели несколько девушек. Все, как по команде, уставились на Матвея.
– Ооооо! Ну вы только посмотрите, как разулыбались-то! – дядя Коля хохотнул и сказал самой старшей из девушек, на вид не старше Матвея, – Леночка, оформи мне в сменщики этого красавца и побыстрее. Сам себе напарника ищу, спрашивается, для чего вас тут столько штук держат? Для красоты?
Похлопав Матвея по плечу, завгар исчез за дверью, оставив своего потенциального сменщика на попечение специалистов эйч-ар.
Столько внимания к собственной персоне Вяземцев не ощущал с детского сада, когда его, четырёхлетку, сбежавшего во время тихого часа домой, искал весь коллектив воспитателей и районного отделения милиции.
Леночка оказалась сама любезность и даже спросила, не выписать ли новому водителю аванс в размере пяти тысяч, если он пожелает. Стараясь не завопить от радости, он, конечно же пожелал.
Купив в магазине при хлебозаводе ещё теплую буханку ржаного, или, как говорят в Вязьме, чёрного хлеба, Матвей пошёл домой. Само слово «домой» согревало его каким-то незнакомым или давно забытым, уютным теплом. Он шёл по городу, ещё вчера совершенно чужому, и знакомился с ним, разглядывал, запоминал.
Вязьма, вся в золоте опавшей листвы, была очаровательна. День выдался на редкость погожим. Ещё не начался сезон холодных затяжных дождей, и осень баловала горожан яркими красками. В городе не было ни автомобильных пробок, ни суеты – машины ехали, а люди шли по своим делам, уверенно и неспешно. Матвей шагал наугад, новым маршрутом, интуитивно выбирая нужное направление. Город являл собой удивительный симбиоз старых домов, церквей и современных магазинов с рекламными баннерами. Ему очень нравился неторопливый ритм жизни этого маленького провинциального городка. Прошло неполных два дня, как он приехал в Вязьму, а кажется, он тут, как минимум, месяц обитает – столько впечатлений и неожиданных поворотов пришлось ему уже пережить.
Дом №34 улыбался ему издалека тремя своими окнами, смотрящими на дорогу. Он реально улыбался, Матвей не просто видел, он чувствовал эту радость старого деревянного строения. Печка сделала своё дело – внутри было сухо и тепло. И даже пахло иначе – не пылью, а сеном и смолой.
Матвей осмотрел газовую плиту. Подумать только, да здесь центральное газоснабжение! Дом газифицирован, однако, без водопровода. «Интересно девки пляшут…»– подумал парень, ставя чайник на плиту.
Обед сегодня был шикарен: свежий хлеб с тушёнкой из бабкиных запасов и крепчайший сладкий чай. Матвей жмурился от наслаждения, допивая уже вторую чашку. В сенях обнаружился рукомойник образца 1963 года – именно эти цифры были выбиты на его алюминиевом боку. Вяземцеву предстояло познать ещё немало прелестей деревенской жизни, но, как это ни удивительно, молодой Слухач с радостью впитывал в себя новые знания и бытовые особенности.
Насытившись, Матвей взял в руки гитару. Инструмент был напрочь расстроен, хотя никто на нём не играл. Парень начал подбирать строй.
Дом отзывался вибрирующей волной на каждую струну, а на ля-диез так шарахнул по барабанным перепонкам Матвея резонансом, что бедный гитарист едва не оглох. Нет, в доме музицировать опасно для здоровья. Он вышел на крыльцо, смахнул ногой опавшую листву с верхней ступени и уселся на неё, прислонившись к шатким перилам.
И вновь вокруг застыла мёртвая тишина. Воздух над кустами шиповника внезапно потемнел, будто перед грозой, потом вспыхнул голубым светом, растекаясь кругами, как вода от брошенного камня. Раздался кашель, затем треск ломаемых веток, и на лужайку перед домом вышел мужчина средних лет в клетчатом коротком драповом полупальто и белом, не первой свежести, вязаном шарфе, обмотанном несколько раз вокруг тощей шеи. Он как-то странно посмотрел на Матвея.
– Андрюха, ты, что ли? Вяземцев?
Матвей хотел было возразить, но передумал. Андрея Вяземцева, его отца, давно нет в живых, но объяснять это незнакомцу совсем не хотелось. Да и в Вязьме отец не был уже почти сорок лет, никто его тут уже не помнит. Но этот тип решил, что перед ним именно Андрей, которого он знал молодым, а Матвей с отцом действительно очень похожи. Матвей догадался, что перед ним очередной фантом. Похоже, в городе Узлы просто трещат по швам, успевай перевязывать их заново.
– Мы знакомы? – спросил он у клетчатого. – Что-то я вас не припомню.
– Не узнал, значит? Игорь я, Шмелёв. Да я, вроде, за два года не сильно изменился. Хотя в армии многие меняются. Ты-то не служил, а я в стройбате под Воронежем, столько траншей выкопал вот этими руками. – Игорь посмотрел на свои руки и засунул их в карманы. – Вот разве что, стихи начал писать. Но это уже, как домой вернулся. Шёл с вокзала, смотрел по сторонам, а в голове сложилось стихотворение.
Он выудил из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и протянул его Матвею:
– Ты глянь, Андрюха, мне кажется, песня бы получилась неплохая.
Матвей расправил на колене смятый лист и пробежал текст глазами. Затем ещё раз, уже медленнее. В голове зазвучала мелодия. Он сделал несколько пробных аккордов и запел, перебирая струны:
В жизни находятся поводы для ностальгии.
Мы, повзрослев, покидаем родительский дом.
Волей судьбы колесим по просторам России,
Только во сне снова в городе детства родном.
Память плутает в знакомых названиях улиц,
Парк постарел, но по-прежнему зелен и тих.
Солнечно маковкам храмов весна улыбнулась,
В вальсе цветочном кружа во дворах городских.
Речка, смущаясь, прикрылась ковром из кувшинок,
Утки с ребячьей ладошки клюют белый хлеб.
Остановлю на холме у собора машину
И прогуляюсь по лестнице прожитых лет.
Ты всё такой же – старинный, спокойный и мудрый,
Вдаль отпускаешь, но ждёшь меня снова домой.
Сколько бы лет ни прошло, я тебя не забуду,
И непременно вернусь к тебе, город родной.*
Матвей пел, прикрыв глаза, текст отпечатался в памяти и лёг на душу, будто он сам его написал.
– Ну ты даёшь, Вяземцев, я и не знал, что ты умеешь петь, – Шмелёв тихо зааплодировал.
И, вторя ему, откуда-то из-за дома, тоже раздались аплодисменты.
Матвей резко обернулся – за повалившимся штакетником стояли Варя и Егор.
– Браво! – Варя ещё похлопала в ладоши, пристально глядя не на Матвея, а на мужчину в клетчатом. Егор хмуро молчал.
Шмелёв снова закашлялся:
– Простыл, наверное. Ты, Андрюха, оставь себе стих… На память. Может лет через пятьдесят кто-нибудь услышит песню и вспомнит, что был такой поэт-самоучка.
Новый приступ кашля не дал ему договорить, и воздух, снова вспыхнув голубым неоном, растворил образ поэта, как будто, тот был нарисован симпатическими чернилами.
Матвей тронул шестую струну. Крыльцо под ним ответило эхом – ля-диез прозвучала на этот раз тихо и печально.
– А ты, оказывается, привечаешь у себя фантомов? – в голосе Егора послышались нотки угрозы. – Может, это твоих рук дело, а, гастролёр?
Варвара дёрнула Егора за рукав:
– Ну что ты такое говоришь! – и повернувшись к Матвею торопливо проговорила, – Мотя, ты не слушай его, он с утра не в духе, слишком много всего случилось сегодня.
«Мотя»,– повторил мысленно ошарашенный Матвей. Так называла его только мама, и иногда, в минуты особой нежности, Аглая.
«Мотя!» – Егор едва не выругался вслух. Резко развернувшись, он быстрым шагом ушёл в дом и так хлопнул дверью, что с крыши посыпались опавшие листья. Варя пожала плечами, но не спешила следом за своим охранником.
Матвей положил гитару на крыльцо и подошёл к девушке. Между ними лежали останки старого забора, не давая Матвею подойти поближе. Он собрался с духом и проговорил:
– У меня в воскресенье день рождения. Можно тебя пригласить?
– Конечно, мы придём с Егором, – Варя улыбнулась ему. – Не переживай, он скоро успокоится.
Если бы знала Варвара, о чём сейчас переживал Матвей! Но уж точно не о душевном состоянии школьного охранника.
Он проводил взглядом соседку и, когда она скрылась за дверью, вернулся на своё крыльцо. Домой заходить не хотелось. Он ещё долго что-то играл на гитаре – тихое и печальное. И только, когда совсем стемнело, закончил свой неожиданный импровизированный концерт.
*здесь и далее стихи автора