Глава 2. Знакомство

К одиннадцати утра туман над рекой начал менять цвет, истончаясь под осенним солнцем. Оставив хлебокомбинат за спиной, Матвей прошёл дальше к реке Вязьме, абсолютно уверенный, что предупреждения усатого завгара – обычное провинциальное ворчание.
Река подходила вплотную к подножию Соборной горы. Через неё перекидывался Фроловский мост – широкий, автомобильно-пешеходный, соединяющий берега. Река под ним была с тёмной, медленной водой, в которой отражались плакучие ивы, свесившие свои желтеющие ветви до самой глади.
Матвей ступил на пешеходную дорожку моста. Он дошёл до середины, положил гитарный чехол на перила и перевёл дыхание. Хлеб в его руке, остывая, продолжал отдавать нежное тепло.
Город вокруг него начинал проявляться из тумана, как фотобумага в проявителе. На высокой Соборной горе высились белые стены и золотые купола Свято-Троицкого кафедрального собора с его строгой колокольней. Чуть ниже, по склону, угадывались крыши купеческих особняков, старые сараи, палисадники.
Здесь не было питерского масштаба. Не было прямых, как стрела, проспектов, тяжёлого гранита набережных и грохота трёхполосного движения. Вязьма казалась свёрнутой в клубок, спрессованной из веков, войн, пожаров и этого бесконечного тумана.
Матвей положил руку на мокрые перила моста. Внезапно в его пальцах, в самой ладони, возникло странное ощущение. Это не было электрическим током или обычной механической вибрацией. Скорее, это напомнило ему то чувство, когда прикладываешь ладонь к деке гитары, на которой только что дёрнули самую низкую струну – шестую.
Перила моста гудели. Гудели не от проехавшей машины – дорога была пуста. Гул шёл снизу, из самой глубины речного дна, из каменных опор, уходящих в ил. Матвей замер. Музыкальный слух мгновенно выделил этот звук из тишины. Это была точная тональность – ля-диез субконтроктавы. Глухой, сухой, почти осязаемый ритм.
– Ну и ну, – тихо пробормотал Матвей. Он посмотрел на Соборную гору, на строгие купола Троицкого собора и неожиданно для самого себя – искренне, без питерского сарказма, произнёс вслух:
– Доброе утро, Вязьма.
Слово не успело потонуть в тумане. В ту же секунду – словно в ответ на его голос – над Соборной горой произошёл странный сдвиг. В воздухе прошёл резкий, сухой порыв ветра. Он вырвался откуда-то сверху, прошелся по ивовым кронам, сорвал с них сотни скрученных золотистых листьев и закружил их в ровный, правильный вихрь прямо над серединой моста.
И прямо из тумана раскатился одиночный, глубокий, тяжёлый удар соборного колокола. Он прозвучал от Троицкого собора, гулкая волна звука прошла по всей речной долине, ударилась о крутой берег и отозвалась эхом в кирпичных стенах старых домов.
Матвей отшатнулся от перил. Сердце заколотилось в грудной клетке, как пойманная птица. Вихрь из листьев упал на доски моста, устелив их золотым ковром.
– Ничего себе «добрался», – выдохнул Матвей, чувствуя, как по спине побежали мурашки.
– Ты тоже это слышал? – раздался за его спиной строгий, чистый женский голос.
Матвей резко обернулся. В трёх шагах от него стояла девушка. На ней было классическое бежевое пальто из плотной шерсти, перехваченное на талии широким поясом, и тёмно-синий шёлковый шарф, обмотанный вокруг шеи. В правой руке она держала пухлую кожаную папку на завязках, а в левой – нераскрытый зонт-трость с деревянной рукояткой. Выглядела девушка лет на двадцать пять-двадцать шесть. Каштановые волосы аккуратно уложены в строгий узел на затылке, но пару выбившихся прядей трепал тот самый неожиданный ветровой порыв. У неё были правильные, словно выточенные из сухой слоновой кости черты лица и удивительно прямая осанка – так ходят люди, привыкшие каждый день стоять у классной доски или на лекторской кафедре. Но главное – её глаза. Темно-карие, почти чёрные, они смотрели на Матвея с такой смесью строгости, испуга и пристального любопытства, что он невольно выпрямился.
– Ч-что? – замялся Матвей, чувствуя себя так, словно его, безбилетного пассажира, уличил кондуктор.
– Колокол, – ответила девушка, сделав шаг по пешеходной дорожке Фроловского моста. Её каблуки простучали сухо и чётко: тук-тук-тук. – Ты слышал колокол?
– Ну, да. Слышал. На Соборной горе, наверно, к службе звонят? Или как это у вас называется?
Девушка подошла ближе. Теперь Матвей мог разглядеть лёгкую бледность на её щеках.
– Соборный колокол Троицкого собора звонит строго по часам перед службой, – отчеканила она, останавливаясь в метре от него. – А сейчас до службы далеко. И этот гул… Он шёл не просто с колокольни. Он прошёл по всей реке. По мосту. По земле.
Она перевела взгляд с лица Матвея на его гитарный чехол, потом на полбуханки горячего ржаного хлеба в его руке и, наконец, на золотое кольцо из опавших ивовых листьев, закружившихся вокруг его кед.
– Кто ты такой? – спросила она. Голос её стал тише, но в нём прорезались металлические, повелительные нотки. – Ты не местный. Я знаю всех в этом районе.
– Матвей, – представился он, чувствуя глупую неловкость от того, что держит в руках недоеденный хлеб. – Матвей Вяземцев.
Девушка слегка сузила глаза. Её брови сдвинулись к переносице.
– Вяземцев? – переспросила она. – Уж не внук ли бабы Акулины?
– Ну да… Все так реагируют, будто я не внук, а призрак какой-то. А Вы, простите, кто?
– Варвара, – ответила она, не снижая строгого тона. – Варвара Алексеевна Строганова. Учитель истории и краеведения в тринадцатой школе. И ваша соседка. Мой дом – тридцать шесть по Никитской. Сразу за вашим палисадником.
– Очень приятно, – пробормотал Матвей, поправляя чехол за спиной. – Соседка, значит. А я вот… В наследство вступать приехал. К нотариусу зайду, бумаги заберу – и назад в Питер…
Казалось, Варваре неинтересны его объяснения. Она опустила взгляд на настил моста, потом снова посмотрела на реку Вязьму, где туман сгорал под первыми лучами солнца, обнажая тёмную, прозрачную воду.
– Город отозвался, – тихо проговорила она, будто обращалась не к Матвею, а к самой себе. – Три месяца молчал. С тех пор как Акулина Ивановна слегла, ни одного подобного отклика не было. А на тебя отозвался…
– Послушайте, Варвара Алексеевна, – попытался улыбнуться Матвей, включая свой привычный питерский защитный панцирь. – Вы меня не пугайте. Я человек простой. Три года в переходах играл, на доставке ездил. Наверняка просто совпадение. Ветер поднялся, резонанс в конструкциях моста, акустический эффект… У нас на Охтинском мосту тоже иногда так гудит, что кажется, будто труба поёт.
Варвара посмотрела на него так, словно он только что предложил застелить паркетом пол в Казанском соборе.
– Резонанс? – с сухой иронией переспросила она. – А листья тоже от резонанса легли ровным кругом у твоих ног? Матвей… Вяземцев. В этом городе ничего не происходит просто так. И если ты думаешь, что приехал сюда просто подписать бумаги, забрать ключи и сбежать обратно в свой Санкт-Петербург, то ты сильно ошибаешься. Она сжала рукоятку зонта так, что побелели костяшки пальцев:
– Дом на Никитской не отпустит тебя просто так. И Город – тоже.
– Это угроза? – прищурился Матвей.
– Это предупреждение, – строго ответила Варвара. – Пойдём. Вредно есть сухомятку. Я живу рядом, напою тебя чаем. Заодно посмотришь на свой дом со стороны. Если у тебя, конечно, хватит смелости на него посмотреть.
Она развернулась и пошла по мосту в сторону Комсомольской улицы, огибая подножие Соборной горы. Её шаг был чеканным, уверенным, а бежевое пальто чуть развевалось на осеннем ветру.
Матвей ненадолго завис в мыслях, перекладывая хлеб из руки в руку. Потом спохватился, посмотрел на речную воду, на высившийся на холме Свято-Троицкий кафедральный собор, вздохнул и пошёл вслед за учительницей истории.
Где-то далеко, на железнодорожной станции, протяжно и басисто завыл маневровый тепловоз. А над речной долиной поплыл сухой, чистый колокольный перезвон – настоящий, доносщийся с колокольни Троицкого собора. Было около одиннадцати утра, и этот звон казался необычным: в будни перед службой он звучал иначе. Но сегодня город будто решил напомнить о себе – громко, настойчиво, так, чтобы услышал даже тот, кто совсем не хотел слушать.