В нашем цирке нет времени. За окнами директорского кабинета всегда висит одна и та же красная луна — огромная, будто нарисованная масляной краской на холсте старой декорации. За стеклом всегда идёт дождь, если этого требует сценарий, и всегда пахнет мокрым асфальтом, старой бумагой и немного — опилками.
Наш цирк — это замкнутый мир. Ковчег, плывущий по бесконечной пустоте. Внутри этого мира есть свои законы, свои боги и свои призраки. И главный из них — легенда о прежнем директоре.
Говорят, если цирк начинает умирать — не от безденежья, а от тоски, от того липкого отчаяния, которое оседает на бархатных креслах, — в подвале сама собой заводится пластинка. Старая, заезженная, с пожелтевшей этикеткой. «Аквариум». На третьей минуте там всегда раздаётся щелчок. Сухой, почти домашний. И если ты слышишь этот щелчок ночью, значит, прежний директор вернулся. Он ходит по коридорам, тяжело ступая, и проверяет, не сбежал ли ты. Не оставил ли этот мир на произвол судьбы.
Он не злой. Он просто не умеет уходить.
Мой отец, прежний директор, не верил в призраков. Он верил в расписание репетиций, в крепкое словцо и в то, что утро вечера мудренее. Он умер в этом кабинете, глядя на красную луну, и оставил мне в наследство цирк, долги и болезнь, которая поселилась в моей голове задолго до его смерти.
Депрессия — это не хандра. Это не «плохое настроение» и не усталость. Это когда ты изо дня в день выходишь на манеж, чтобы отдавать людям смех, но сам не можешь его познать. Это когда внутри уже настолько пусто, что даже страх не находит места. Люди в цирке обязаны падать и вставать по расписанию. Я падаю давно и, кажется, разучился вставать.
Я — Аркадий Соломонович, директор. Я управляю теми, кто должен дарить радость. Но есть ирония, о которой не знает никто из них: человек, который зажигает огни, чаще всего делает это на ощупь, стоя в полной темноте.
В нашем цирке работают странные люди. Боря, клоун, который боится пустоты и верит, что если упасть в пустой таз, то провалишься в бездну. Зинаида Петровна, уборщица, знающая о цирке больше, чем его создатели, потому что только она видит всю грязь, которая остаётся после аплодисментов. Зяма, бухгалтер, пытающийся спастись от этого иррационального мира с помощью таблиц Excel. И Светлана — воздушная гимнастка, которая проверяет крепления три раза, потому что два, по её мнению, всегда мало.
Все они — часть декорации. Как и я.
Сегодня утром я обнаружил на своём столе записку. Обычный лист бумаги из моего блокнота. Сухой, угловатый почерк, с последней буквой, которую я всегда бросаю на произвол судьбы. Почерк был мой. Но я не писал её. Или не помнил, что писал. При депрессии память — это решето, в котором застревают только долги и старые травмы.
«Уходи. Цирк не для грустных».
Я прочёл это трижды. В первый раз — как директор, которому не хватает сна. Во второй — как человек, которому не хватает причин вставать по утрам. В третий — как сыщик, который вдруг понял, что в этом замкнутом мире появился кто-то, кто знает о нём больше, чем он сам.
Я не испугался. Просто выключили звук, а изображение оставили. Но в глубине души, там, где обычно живёт пустота, шевельнулось что-то похожее на любопытство. С этого момента привычный, пусть и полуразрушенный, порядок вещей начал рушиться. Пропал старый таз. По ночам в подвале заиграла музыка. А загадочный «призрак» старого директора, кажется, решил, что пришло время для нашего первого разговора.
И теперь мне предстоит выяснить, кто стоит за всем этим. Или кто стоит за мной.