Воскресенье, 22:00.
Мы сидели в манеже. Все вместе. Зина принесла чай. Боря держал красный нос. Лев сидел возле клетки. Светлана сидела рядом со мной. Мы ждали. Чего? Я не знал. Может быть, музыки. Может быть, шагов. Может быть, чего-то еще.
И в двадцать два сорок семь заиграла музыка. Но не в подвале. Не в кабинете. Прямо здесь. В манеже. Из ниоткуда. «Аквариум». Щелчок на третьей минуте. Мы все замерли.
— Это не я, — сказал Боря.
— И не я, — сказала Зина.
Я посмотрел на проигрыватель. Его не было. В манеже не было проигрывателя. Но музыка играла. Она шла из стен. Из купола. Из-под земли.
— Аркадий, — прошептала Светлана. — Что это?
— Не знаю.
И в этот момент из темноты вышел человек. Высокий. В пальто. Он остановился в центре манежа. Посмотрел на нас. И улыбнулся. Это был не я. Это был не Боря. Это был не Лев. Это был Михаил. Мой дядя. Который умер десять лет назад.
— Здравствуй, Аркадий, — сказал он. — Я ждал тебя.
Он сел на край манежа. Прямо на опилки. Как будто был живым.
— Ты знаешь, почему музыка играет? — спросил он.
— Нет.
— Потому что цирк не может плакать. У него нет слез. Только музыка. Когда в нем слишком много грусти, он включает пластинку. И играет. Пока кто-нибудь не придет и не выключит. Или пока кто-нибудь не умрет.
— Вы умирали? — спросил я.
— Я умирал. — Он посмотрел на меня. — Я упал с каната. Разбился. Но не умер. Меня отправили на север. К врачам. Они не помогли. Я вернулся. Сюда. В цирк. Потому что здесь было единственное место, где я мог быть собой. Но я не мог быть собой. Потому что я слышал музыку. И видел призраков. И не мог отличить реальность от бреда. Как ты.
— Я не вижу призраков.
— Видишь. Ты просто не знаешь, что это они. — Он улыбнулся. — Ты видел меня в зеркале. Ты слышал шаги. Ты чувствовал, что кто-то стоит за спиной. Это был я. Я пытался до тебя достучаться. Но ты не слышал.
— Почему?
— Потому что ты не хотел. Ты не хотел признать, что ты такой же, как я. Что в тебе тоже живет музыка. Что ты тоже не можешь уйти.
Я молчал. В манеже было тихо. Даже пластинка стихла. Как будто ждала, что я скажу.
— Что вам нужно? — спросил я снова.
— Я хочу, чтобы ты не повторил мою ошибку. — Он посмотрел на меня. — Я ушел. Я бросил цирк. Я думал, что если уеду, то смогу спастись. Но я не спасся. Я умер один. В холодной комнате. Без музыки. Без цирка. Без тебя.
— Без меня?
— Я знал тебя. Когда ты был маленьким. Я приходил к твоему отцу. Мы сидели на манеже. Ты играл с красным носом Бори. Ты смеялся. Ты был счастлив. А потом я уехал. И ты перестал смеяться.
Я посмотрел на Борю. Он стоял и вытирал слезы. Настоящие. Не клоунские.
— Боря, вы знали?
— Знал, — сказал он. — Я знал, что он вернется. Он всегда возвращался. Даже после смерти.
— Почему вы не сказали мне?
— Потому что вы не были готовы. Вы были как он. Вы слышали музыку. Вы видели призраков. Но вы не хотели этого признавать.
Я посмотрел на Михаила. На его усталое лицо. На его пальто. На его руки. Он был настоящим. Не призраком. Не галлюцинацией. Он был здесь.
— Что мне делать? — спросил я.
— Не уходить. — Он встал. — Не бросать цирк. Не бросать себя. Не бросать людей, которые тебя любят. Даже если тебе кажется, что ты не заслуживаешь. Даже если тебе кажется, что ты не можешь. Даже если тебе кажется, что ты сойдешь с ума. Ты не сойдешь. Ты просто научишься жить с этим. Как я не смог. Как твой отец не смог. Но ты сможешь. Потому что у тебя есть то, чего не было у нас.
— Что?
— Она. — Он кивнул на Светлану. — Она осталась. Она не ушла. Она не испугалась. Она любит тебя. И это важнее, чем музыка. Важнее, чем призраки. Важнее, чем цирк.
Я посмотрел на Светлану. Она смотрела на меня. В ее глазах были слезы. Но она улыбалась.
— Аркадий, — сказала она. — Я здесь.
Я встал. Подошел к ней. Взял ее за руку. Ее рука была теплой.
— Я знаю, — сказал я. — Я тоже здесь.
Михаил посмотрел на нас. И улыбнулся. По-настоящему. Не устало. А радостно.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь я могу уйти.
Он повернулся и пошел к выходу из манежа. К темноте. К музыке. Которая снова заиграла. Но теперь она не плакала. Она пела. Тихо. Спокойно. Как колыбельная.
— Михаил! — крикнул я.
Он обернулся.
— Что?
— Вы вернетесь?
— Нет. — Он улыбнулся. — Теперь ты будешь вместо меня. Ты будешь слышать музыку. Ты будешь видеть призраков. Ты будешь жить с этим. И ты справишься. Потому что ты не один.
Он исчез. Растворился в темноте. Как будто его никогда не было. Но музыка осталась. Она играла. Тихо. Спокойно. Как будто цирк наконец нашел покой.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Воскресенье. Музыка заиграла в манеже. И вышел Михаил. Настоящий. Не призрак. Он был в том самом пальто. Он улыбался. Я не испугалась. Я знала, что он придет. Он всегда приходил, когда цирку было плохо. Он приходил к отцу. Теперь пришел к сыну. Он не злой. Он просто не может уйти. Он любит цирк больше, чем себя. И теперь он здесь. И музыка играет. И я мою полы. Потому что кто-то должен это делать. Даже если призрак ходит. Даже если директор грустит. Даже если музыка играет. Полы все равно надо мыть. Это моя работа. И я не собираюсь ее бросать».