Пятница, 06:45.
Я проснулся от того, что кто-то стучал в дверь кабинета. Не громко, но настойчиво. Я открыл глаза. Светлана спала на диване, укрытая моим пальто. Она выглядела спокойной, впервые за последние дни. Я не стал ее будить. Подошел к двери и открыл.
На пороге стоял Боря. В руках он держал большую картонную коробку, покрытую пылью. На его лице было выражение человека, который нашел клад, но не уверен, что этот клад не проклят.
— Аркадий Соломонович, — прошептал он. — Я нашел это в подвале. В самой дальней комнате. За старой декорацией. Там фотографии, афиши и еще что-то. Я подумал, вам нужно это увидеть.
Я взял коробку и поставил ее на стол. Светлана пошевелилась на диване, но не проснулась. Я открыл коробку. Внутри лежали старые афиши, пожелтевшие от времени. Фотографии. Какие-то бумаги. Я достал первую афишу. На ней было написано: «Цирк братьев Гусь. 1985 год. Премьера». И фотография. Мой отец. Молодой, улыбающийся. Рядом с ним — женщина. Та самая, с фотографии, которую нашел Боря. Зина. Молодая, красивая. И еще один мужчина. Высокий, в пальто. Я никогда его не видел.
Я перевернул афишу. На обороте была надпись, сделанная отцовским почерком: «Ты никогда не узнаешь».
Я похолодел. Что это значит? Кто этот мужчина? Почему отец написал это?
Я достал следующую фотографию. На ней были трое: отец, Зина и тот самый мужчина в пальто. Они стояли возле манежа. Улыбались. Как будто были счастливы. Как будто были вместе.
Я достал еще одну фотографию. На ней был ребенок. Маленький мальчик. Лет пяти. Он стоял возле клетки со львом. И улыбался. Я узнал этот взгляд. Это был я. Но я не помнил этой фотографии. Я не помнил этого момента.
Я перевернул фотографию. На обороте было написано: «Аркадий. 1985. С папой».
Я посмотрел на фотографию. Потом на афишу. Потом на мужчину в пальто. И вдруг понял, что этот мужчина был не просто кем-то. Он был частью нашей семьи. Но кем?
— Аркадий Соломонович? — Боря стоял в дверях. — Вы в порядке?
— Не знаю, — сказал я. — Боря, вы знаете, кто это?
Я показал ему фотографию мужчины в пальто. Боря посмотрел на нее. Потом на меня. Потом снова на фотографию.
— Это же ваш дядя, — сказал он. — Разве нет?
— Мой дядя?
— Ну да. Брат вашего отца. Он работал в цирке. Потом уехал. Куда-то на север. Я слышал, как Зина говорила о нем.
Я смотрел на Борю. Брат моего отца. У меня был дядя. И я ничего о нем не знал. Отец никогда не говорил о нем. Ни разу.
— Боря, вы уверены?
— Конечно. Зина говорила. Она говорила, что он был хороший. Но у него были проблемы. С законом. Или с головой. Что-то такое. Он уехал, когда вы были маленьким. И больше не возвращался.
Я сел на стул. В голове было слишком много мыслей. Дядя. Брат отца. Который работал в цирке. Который уехал. И о котором никто не говорил. Может быть, это он включал музыку? Может быть, он вернулся?
— Боря, где вы нашли эту коробку?
— В подвале. В дальней комнате. Там еще много всего. Но я не стал все брать. Только это.
— Покажите мне.
Мы спустились в подвал. Воздух здесь был холодным и сырым. Пахло плесенью и старой бумагой. Боря открыл дверь в дальнюю комнату. Я никогда здесь не был. Это была маленькая каморка, заваленная старыми декорациями и коробками. В углу стоял старый сундук. Боря открыл его. Внутри лежали бумаги, фотографии, какие-то вещи. Я достал первую попавшуюся бумагу. Это было письмо. Отцовским почерком. Адресованное тому самому мужчине. Моему дяде.
«Ты не должен возвращаться. Ты знаешь, что будет, если ты вернешься. Я не могу тебе помочь. Прости».
Я перевернул письмо. На обороте была приписка, сделанная другим почерком. Женским. «Он вернется. Он не может иначе. Он любит цирк больше, чем тебя».
Я посмотрел на Борю.
— Боря, вы знаете, где сейчас этот мужчина?
— Нет. Но я слышал, что он умер. Давно. Может быть, лет десять назад.
— Умер?
— Ну да. Зина говорила, что он умер. Где-то на севере. От болезни.
Я смотрел на письмо. Потом на фотографию. Потом на афишу. И вдруг понял, что в цирке слишком много тайн. И все они ведут к одному человеку. К Зине.
09:30.
Я нашел Зину в костюмерной. Она чинила старый костюм. Иголка мелькала в ее руках, как маленькая серебряная рыбка. Она не удивилась, когда я вошел.
— Вы нашли коробку, — сказала она. Не вопросом. Утверждением.
— Нашли. И фотографию. И письмо.
— Значит, пришло время.
— Время для чего?
— Для правды. — Она отложила шитье. — Садитесь, Аркадий Соломонович. Я расскажу вам все.
Я сел. Она посмотрела на меня. В ее глазах была усталость. Такая же, как у меня. Но еще что-то. Что-то похожее на жалость.
— Ваш отец был не один. У него был брат. Михаил. Он работал в цирке. Был воздушным гимнастом. Лучшим. Но у него были проблемы. С головой. Как у вас. Он слышал музыку. Видел призраков. И однажды он сорвался. Буквально. Упал с каната. Разбился. Но выжил. После этого он уехал. Ваш отец отправил его на север. К врачам. Он думал, что там ему помогут. Но ему не помогли. Он умер через несколько лет. В одиночестве.
Я слушал ее. И чувствовал, как внутри что-то сжимается. Михаил. Мой дядя. Он был как я. Он слышал музыку. Он видел призраков. И он умер. Один.
— Почему отец никогда не говорил о нем?
— Потому что боялся. Он боялся, что вы такой же. Что вы тоже сорветесь. Что вы тоже услышите музыку. И он не сможет вас спасти. Как не смог спасти Михаила.
— А вы? Вы знали Михаила?
Зина опустила глаза.
— Знала.
— Вы были его женой?
Она подняла глаза. В них была боль.
— Нет. Я была его сестрой. Единственной. Он был моим братом.
Я замер. Зина была сестрой Михаила. Значит, она была... Кем она была для меня? Тетей? Нет. Она была никем. Просто женщиной, которая мыла полы в цирке. И которая знала слишком много.
— Зина, — сказал я. — Почему вы не сказали мне?
— А зачем? — Она посмотрела на меня. — Вы бы все равно не поверили. Вы такой же, как он. Думаете, что все можно объяснить. А это нельзя. Музыку нельзя объяснить. Призраков нельзя объяснить. Депрессию нельзя объяснить. Можно только жить с этим. Или умереть. Михаил не смог жить. А вы? Вы сможете?
Я не ответил. Потому что не знал.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Пятница. Директор нашел коробку. И письмо. И фотографии. Он узнал про Михаила. Про то, что я была его сестрой. Он не рассердился. Он просто смотрел на меня. Как будто видел впервые. Может, и видел. Я не знаю, кто включает музыку. Но я знаю, что пока она играет, цирк жив. И я буду мыть полы. Потому что кто-то должен это делать. Даже если музыка играет. Даже если призрак ходит. Даже если директор грустит. Полы все равно надо мыть. Это моя работа. И я не собираюсь ее бросать. А еще я знаю, что Михаил вернулся. Я слышала его шаги. Он ходит по коридорам. Он ищет меня. Или директора. Или цирк. Я не знаю. Но он здесь. И пока он здесь, музыка будет играть. Потому что он не может иначе. Он любил цирк больше, чем себя. И теперь он не может уйти. Как и все мы».