Четверг, 10:30.
Утром я сидел возле манежа с секундомером. Светлана разминалась. На ней был тренировочный костюм, волосы собраны, руки вытянуты. Она стояла возле каната и проверяла крепление. Один раз. Второй. Третий.
Я смотрел на секундомер.
— Света.
— Что?
— Ты уже проверила.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Она посмотрела на меня.
— Потому что я хочу быть уверена.
— Ты можешь быть уверена после трех проверок.
— А после четвертой?
— После четвертой ты будешь уверена, что проверила четыре раза.
Она улыбнулась.
— Ты сегодня очень умный.
— Я директор.
— Это не одно и то же.
— Иногда.
Она поднялась на канат. Я включил секундомер. Номер был почти таким же, как всегда. Те же движения, тот же порядок, та же точность. Но теперь Светлана не пыталась делать все быстрее, чем требовалось. Она стала спокойнее. Не потому, что перестала бояться. Потому что научилась не превращать страх в дополнительный номер.
Она прошла по канату, остановилась, повернулась, сделала небольшой переход и вернулась. Я остановил секундомер.
— Ты опоздала на ноль целых три секунды.
Она спустилась.
— На сколько?
— На ноль целых три.
— Это много?
— Для секундомера — да.
Она посмотрела на меня.
— А для человека?
Я подумал.
— Смотря для какого человека.
— Для меня.
Я посмотрел на секундомер. Потом на нее.
— Для тебя... это поправимо.
— Ты сейчас признался мне в любви или в том, что я медленная?
— В том, что ты медленная. Любовь — это отдельный пункт.
— Он есть?
— В смете?
— В смете.
— Есть. Но без гарантий.
— Мне не нужны гарантии. Мне нужен ты.
— Это хуже.
— Почему?
— Потому что гарантии можно вернуть.
— А меня нельзя?
— Тебя можно. Но я не буду.
Она рассмеялась. Я — нет. Но внутри что-то дёрнулось. Первый раз за неделю.
11:15.
Она поднялась на канат во второй раз. Я смотрел. Она двигалась. Я не пытался представить, что она чувствует. Не пытался определить, боится ли она. Не пытался объяснить, почему мне нравится смотреть, как она работает. Я просто смотрел.
И в этот момент я услышал треск. Резкий, сухой, как выстрел.
Крепление лопнуло.
Светлана вскрикнула. Канат дёрнулся. Она успела схватиться за второй трос, но ее тело уже потеряло равновесие. Она падала.
Я не помню, как я оказался под ней. Помню только, что успел подставить руки. Она упала на меня, и мы оба рухнули на опилки. Ее голова ударилась о мое плечо. Я почувствовал боль в запястье — старую травму, которая напомнила о себе.
— Света!
Она не двигалась. Ее глаза были закрыты. Из-под волос на лбу выступила кровь. Я прижал ее к себе.
— Света, очнись. Пожалуйста.
Боря прибежал первым. Потом Зина. Потом Лев. Они что-то кричали. Я не слышал.
— Вызовите врача! — заорал я. — Быстро!
Светлана открыла глаза. Она посмотрела на меня. И улыбнулась.
— Ты меня поймал.
— Я тебя поймал.
— Я знала, что ты меня поймаешь.
— Ты чуть не умерла.
— Но ты меня поймал.
Я держал ее на руках и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не страх. Что-то хуже. Я понял, что если бы я не успел, я бы не смог жить дальше. Не потому, что я был хорошим человеком. А потому, что она была единственным, что держало меня на земле.
12:30.
Врач сказал, что она отделалась сотрясением и ушибом. Ей нужно было лежать. Я сидел рядом с ней в медпункте и держал ее за руку.
— Крепление было не просто старым, — сказал я. — Кто-то его подпилил. Я проверил. Там следы.
Светлана посмотрела на меня.
— Ты уверен?
— Уверен. Кто-то хотел, чтобы ты упала.
Она закрыла глаза.
— Зяма.
— Я не знаю. Но я выясню.
— Аркадий.
— Что?
— Не уходи.
Я посмотрел на нее. В ее глазах была та же усталость, что и у меня. Но еще что-то. Что-то похожее на страх. Не за себя. За меня.
— Я не уйду, — сказал я. — Я никогда не уйду.
14:00.
Я навестил Зяму в больнице. Он лежал на кровати, бледный, с капельницей. Увидев меня, он попытался сесть, но не смог.
— Аркадий Соломонович, — прошептал он. — Вы пришли.
— Пришел. Как вы?
— Живой. Еле. Врачи сказали, что если бы я выпил еще немного, мог бы не выжить.
— Вы хотели отравить меня. А отравились сами.
— Я знаю. Это было глупо.
— Не то слово.
Мы помолчали. За окном проехала машина. Зяма открыл глаза.
— Аркадий Соломонович, я не писал вторую записку. И музыку не включал. И крепление не подпиливал. Я знаю, вы мне не верите, но это правда.
— Я знаю.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Знаете?
— Я нашел дневник отца. Первую записку написал он. Вы только скопировали ее. Вторую записку написал кто-то другой. Крепление подпилил кто-то другой.
Зяма медленно выдохнул.
— Слава богу. Я думал, вы решите, что это я. Я думал, вы меня убьете.
— Я не убиваю людей, Зяма. Я директор цирка. У меня другие методы.
Он слабо улыбнулся. Потом снова стал серьезным.
— Аркадий Соломонович, я должен вам кое-что сказать. В ту ночь, когда я был в подвале, я видел человека. Не призрака. Человека.
Я напрягся.
— Кого?
— Не знаю. Он был в темноте. Я видел только силуэт. Высокий. В пальто. Он стоял возле проигрывателя. И когда я подошел, он исчез. Просто растворился в темноте.
— Вы уверены, что это был человек?
— Не знаю. — Зяма посмотрел на меня. — Но он был не один. Я слышал шаги. Много шагов. Как будто там было несколько человек.
— Почему вы не сказали мне раньше?
— Потому что я боялся. Я думал, что если я скажу, вы решите, что это я все устроил. А я не устраивал. Я только таз спрятал. И записку подделал. Но музыку не включал. И вторую записку не писал. И крепление не подпиливал. Это кто-то другой.
Я встал.
— Зяма, я вам верю. Отдыхайте. Когда поправитесь, мы поговорим о вашем будущем в цирке.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Вы не уволите меня?
— Я пока не решил. Но если уволю, то не за то, что вы сделали. А за то, что вы сделали это глупо.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Четверг. Директор нашел дневник. Мой дневник. Он узнал, что я знала его отца. Что я писала ему записки. Он не рассердился. Он просто смотрел на меня. Как будто видел впервые. Может, и видел. Я не знаю, кто включает музыку. Но я знаю, что пока она играет, цирк жив. И я буду мыть полы. Потому что кто-то должен это делать. Даже если музыка играет. Даже если призрак ходит. Даже если директор грустит. Полы все равно надо мыть. Это моя работа. И я не собираюсь ее бросать».