Среда, 18:40.
Я вернулся в кабинет после разговора с Зиной. В голове не укладывалось: она тоже слышала музыку. Она тоже видела свет. И она тоже не знала, кто это делает. Я сел за стол и открыл блокнот. Записал: «Среда. 18:45. Зина слышала музыку. Шаги слышала. В подвале была. Свет видела. Говорит, что не включала. Ей можно верить? Она мыла полы. Полы не врут». Потом зачеркнул последнюю фразу. Это была не моя мысль. Это была мысль Зины.
Я достал из ящика дневник отца. Кожаный переплет, пожелтевшие страницы. Я читал его весь вечер, но не нашел ответов. Только новые вопросы. Отец писал о том же, о чем думал я: о пустоте, о невозможности быть счастливым, о том, что цирк — это не место работы, а диагноз. И еще он писал о записках. О тех самых, с буквой «З».
«Сегодня опять нашел записку. „Уходи. Цирк не для грустных". Почерк не мой. Но буква „З" — как у Зины. Я спросил ее. Она сказала, что не писала. Но я знаю, что она. Она всегда знает больше, чем говорит. Она видит, как я устал. И она пытается меня предупредить. О чем? О том, что я не справлюсь? Или о том, что кто-то хочет, чтобы я ушел?»
Я закрыл дневник. Значит, Зина писала записки отцу. Но она не писала вторую записку мне. Или писала? Я вспомнил, как она смотрела на меня в подвале. Спокойно, без страха. Как человек, который знает, что делает. Но она сказала, что не писала. И я ей поверил. Почему? Потому что она мыла полы. А люди, которые моют полы, не врут. Они просто убирают грязь. А грязь — это не ложь. Это грязь.
19:15.
В дверь постучали. Я не успел ответить, как она открылась. На пороге стояла Светлана. В руках она держала маленькую бутылку валерьянки и чашку.
— Я подумала, что вам это нужно, — сказала она. — Вы сегодня весь день на нервах.
— Валерьянка?
— Чай. С валерьянкой. Вы весь день на нервах.
Я посмотрел на нее. В цирке я привык, что люди приходят с просьбами. Она пришла с валерьянкой. Это было почти смешно.
— Светлана, вы сегодня уже приносили мне чай.
— Тот чай вы не выпили. Этот выпьете.
Она поставила чашку на стол и села на стул. Не на край, как в прошлый раз. Села нормально, как человек, который собирается остаться.
— Я хотела поговорить, — сказала она.
— О чем?
— О Зяме. О том, что он сделал.
— Вы уже говорили.
— Я говорила не все. — Она опустила глаза. — Он не только шантажировал меня долгом. Он угрожал. Говорил, что если я не помогу ему, он расскажет всем, что это я писала записки. Что это я включала музыку. Что это я хочу, чтобы вы ушли.
Я замер.
— Почему вы не сказали мне раньше?
— Потому что я боялась. Не его. Вас. — Она подняла глаза. — Я боялась, что вы поверите ему. Что вы решите, что я действительно хочу, чтобы вы ушли. Потому что я пришла к вам с чаем. Потому что я проверяла крепления в вашем кабинете. Потому что я смотрела на вас.
— Вы смотрели на меня?
— Да. И вы это заметили. Не делайте вид, что нет.
Я не стал делать вид. Я действительно заметил. Но я не знал, что с этим делать.
— Светлана, — сказал я. — Я не верю Зяме. Но я и вам не верю до конца. Вы понимаете это?
— Понимаю.
— И вас это не обижает?
— Обижает. Но я знаю, что вы не умеете верить. Это не ваша вина. Это ваша болезнь.
Я посмотрел на нее. В цирке никто не говорил со мной о болезни прямо. Все делали вид, что ее нет. Она не делала вид. Она называла вещи своими именами. И это было неприятно. И приятно одновременно.
— Вы хотите, чтобы я вам верил? — спросил я.
— Я хочу, чтобы вы дали мне шанс. — Она встала. — И выпили чай. С валерьянкой. Потому что вы сегодня не спали.
Она вышла. Я остался сидеть, держа в руках чашку. Чай был теплым. Пах валерианой и мятой. Я сделал глоток. Потом еще один. И впервые за день почувствовал, что могу дышать.
21:00.
Я снова спустился в подвал. На этот раз я шел не на музыку. Я шел к кабинету отца. Мне нужно было проверить одну вещь. В дневнике была запись о том, что отец слышал музыку даже тогда, когда проигрыватель был выключен. Он писал: «Это не пластинка. Это стены. Они помнят мелодию. И они играют ее, когда хотят».
Я открыл дверь кабинета. Внутри было темно. Я включил фонарик. На столе лежал старый патефон. Я подошел к нему. Игла была поднята. Пластинки не было. Но музыка играла. Тихо, едва слышно. «Аквариум». Щелчок на третьей минуте.
Я замер. Потом подошел к стене. Приложил ладонь. Стена была холодной. Но я чувствовал вибрацию. Музыка шла из стены. Я не знал, как это возможно. Но это было.
— Вы слышите? — раздался голос за спиной.
Я обернулся. На пороге стояла Зинаида Петровна. В руках она держала швабру. На полу лежала мокрая тряпка.
— Зина, что это?
— Это цирк, — сказала она. — Он играет. Когда хочет.
— Но кто включает музыку?
— Никто. Она сама.
— Так не бывает.
— В цирке бывает все. — Она подошла ближе. — Ваш отец тоже слышал. Он говорил, что это голос цирка. Он плачет. Потому что в нем слишком много грустных людей.
— Зина, это не ответ.
— А вы хотите ответ? — Она посмотрела на меня. — Или вы хотите, чтобы кто-то был виноват?
Я не ответил. Потому что она была права. Я хотел, чтобы кто-то был виноват. Потому что если виноват кто-то, значит, можно найти и наказать. А если виноват цирк, то наказывать некого. И это было страшнее.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Среда. Директор нашел дневник. Мой дневник. Он узнал, что я знала его отца. Что я писала ему записки. Он не рассердился. Он просто смотрел на меня. Как будто видел впервые. Может, и видел. Я не знаю, кто включает музыку. Но я знаю, что пока она играет, цирк жив. И я буду мыть полы. Потому что кто-то должен это делать. Даже если музыка играет. Даже если призрак ходит. Даже если директор грустит. Полы все равно надо мыть. Это моя работа. И я не собираюсь ее бросать».