Воскресенье, 07:00.
Я проснулся от того, что в цирке было тихо. Не просто тихо. Абсолютно тихо. Не играла музыка. Не скрипели половицы. Не капала вода в подвале. Даже красная луна за окном, казалось, потускнела. Я сел на кушетке и прислушался. Ничего. Только собственное дыхание. Оно было хриплым, как будто я всю ночь кричал. Хотя я не кричал. Я спал. Или не спал. Я уже не помнил. В последние дни сон и явь смешались в одно. Я не знал, где заканчивается одно и начинается другое. Может быть, это и есть депрессия. Не когда тебе грустно. А когда ты не понимаешь, что реально, а что нет. Когда ты не уверен, что ты вообще существуешь.
Светлана спала на диване. Она дышала ровно, спокойно. Я не стал ее будить. Подошел к проигрывателю. Игла была поднята. Пластинка лежала на месте. Я включил. Ничего. Тишина. Я проверил провод. Проверил розетку. Все было исправно. Но музыка не играла. Я включил радио. Оно зашипело, но не поймало ни одной волны. Я включил телевизор. По экрану пошли помехи. Я выключил. И снова тишина. Я подошел к окну. Красная луна висела в стекле. Она была такой же, как всегда. Но теперь она не казалась зловещей. Она казалась просто декорацией. Которую мы никогда не меняем. Но которая всегда с нами. И в этой тишине я вдруг почувствовал что-то странное. Не страх. Не тревогу. Что-то похожее на пустоту. Но не ту, что была раньше. Не ту, что жила во мне. А другую. Внешнюю. Как будто кто-то выключил звук. И оставил только изображение.
Я спустился в подвал. Там тоже было тихо. Я включил фонарик. Луч выхватил из темноты старые декорации, ящики, зеркало. Я подошел к зеркалу. Прикоснулся к стеклу. Оно было холодным. Но вибрации не было. Музыка не шла из стены. Из зеркала. Из меня. Было просто тихо. Я посмотрел на свое отражение. Усталое лицо. Бледная кожа. Темные круги под глазами. Я не узнал себя. Или узнал. Но это был не я. Это был кто-то другой. Кто-то, кто жил в моем теле. Кто-то, кто носил мое имя. Кто-то, кто управлял цирком. А я был где-то далеко. Внутри. В темноте. И я не знал, как выбраться.
Я вернулся в кабинет. Светлана уже проснулась. Она сидела на диване и смотрела на меня. В ее глазах был вопрос. Но она не задала его. Она просто ждала.
— Что случилось? — спросила она.
— Музыка не играет.
— И что?
— Это странно. Она всегда играла. Каждую ночь. А сегодня — тишина.
Светлана встала и подошла ко мне. Взяла меня за руку. Ее рука была теплой.
— Может, это хорошо? — сказала она. — Может, цирк больше не плачет?
— Не знаю. — Я посмотрел на проигрыватель. — Мне это не нравится.
— Почему?
— Потому что тишина — это тоже звук. Это звук того, что что-то не так. Когда музыка играет, я знаю, что цирк жив. Что он чувствует. Что он плачет. А когда тишина — я не знаю. Может, он умер. Может, он затаился. Может, он ждет. И я не знаю, чего.
Светлана посмотрела на меня. В ее глазах была не жалость. Не страх. Что-то другое. Что-то, что было похоже на понимание. И на любовь. И на усталость. Такую же, как у меня.
— Аркадий, — сказала она. — Ты не должен все контролировать. Ты не можешь все объяснить. Иногда просто тихо. И это нормально.
— Нормально? — Я посмотрел на нее. — В цирке, где время остановилось? В цирке, где призраки ходят по коридорам? В цирке, где музыка играет сама? Что здесь нормального?
— То, что ты жив. — Она сказала это просто. Без пафоса. — То, что ты здесь. То, что я здесь. То, что мы вместе. Это нормально. Все остальное — нет. Но это — да.
Я молчал. В ее словах была правда. Не логичная. Но правда. И я подумал: может быть, это и есть ответ? Не искать виноватых. Не объяснять. Не контролировать. Просто быть. Просто жить. Просто любить. И все. Но это было слишком просто. И слишком сложно. Потому что я не умел. Я умел страдать. Я умел бояться. Я умел быть один. А быть вместе — не умел. И этому нужно было учиться. Как ходить. Как говорить. Как дышать.
09:30.
Я нашел Зину в коридоре. Она мыла пол. Но швабра двигалась как-то медленно. Как будто Зина тоже чувствовала тишину. Как будто она тоже ждала. Чего-то. Чего-то, что должно было случиться. Но не случалось. И это было хуже всего. Ожидание. Оно выматывало. Оно заставляло думать. Оно заставляло бояться. Оно заставляло чувствовать. А чувствовать я не хотел. Я хотел просто быть. Как вещь. Как декорация. Как красная луна за окном. Но я не мог. Я был человеком. И я чувствовал. Даже когда не хотел.
— Зинаида Петровна, — сказал я. — Вы слышите?
— Тишину? — она подняла голову. — Слышу.
— Что это значит?
— Не знаю. — Она поставила швабру. — Музыка играла, когда в цирке кто-то грустил. А теперь она не играет. Значит, никто не грустит.
— Или кто-то умер.
Зина посмотрела на меня. В ее глазах был страх. Настоящий. Не тот, что у Зямы. Не тот, что у Бори. А другой. Тихий. Глубокий. Как будто она знала что-то, чего не знал я. Как будто она видела что-то, чего я не видел. И это что-то было страшнее, чем все призраки и вся музыка вместе взятые.
— Не говорите так, Аркадий Соломонович.
— А как говорить? Музыка играла каждую ночь. Я слышал ее. Вы слышали. Боря слышал. А сегодня — тишина. Это не просто так.
Зина взяла швабру.
— Может, это и есть ответ. Может, призрак ушел. Может, он наконец нашел покой.
— Или он забрал кого-то с собой.
Зина ничего не сказала. Она просто продолжила мыть пол. Но ее руки дрожали. Я видел это. И я понял: она тоже боится. Не за себя. За кого-то другого. За меня. За Свету. За Борю. За всех нас. Потому что мы были ее семьей. Не по крови. По цирку. А цирк — это тоже кровь. Только не красная. А красная луна. И музыка. И тишина. И страх. И любовь. И все остальное.
12:00.
Я вернулся в кабинет. Светлана сидела за столом и читала дневник Зины. Она подняла на меня глаза.
— Аркадий, здесь есть запись, которую ты не читал.
— Какую?
Она протянула мне дневник. Я взял его. На странице, датированной за неделю до смерти отца, было написано:
«Сегодня Михаил приходил ко мне. Не во сне. Наяву. Он стоял в дверях и смотрел на меня. Он был в том самом пальто, в котором уехал. Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел. А потом исчез. Я знаю, что это значит. Он пришел за мной. Или за отцом. Или за цирком. Я не знаю. Но музыка играла всю ночь. А утром он умер».
Я закрыл дневник. Значит, Михаил приходил к Зине перед смертью отца. И музыка играла всю ночь. А утром отец умер. Может быть, музыка — это не плач цирка. Может быть, это предвестник смерти. И сегодня музыка не играет. Значит, кто-то умрет. Или уже умер. Я посмотрел на Светлану. Она смотрела на меня. И в ее глазах был тот же страх, что и у меня. Только тише. Только глубже. Только страшнее.
— Светлана, — сказал я. — Мне нужно проверить одно.
14:00.
Я нашел Борю в манеже. Он сидел на краю таза и смотрел в пустоту. Увидев меня, он не улыбнулся. Это было странно. Боря всегда улыбался. Даже когда боялся. Даже когда плакал. Это была его работа. Улыбаться. Но сейчас он не улыбался. И это было страшнее всего. Потому что если клоун не улыбается, значит, что-то действительно не так.
— Аркадий Соломонович, — сказал он. — Вы тоже это чувствуете?
— Тишину?
— Да. Она давит. Как будто что-то должно случиться.
— Боря, вы помните, когда в последний раз было так тихо?
Он задумался. Потом сказал:
— Когда умер ваш отец. Я тогда был молодым. Но помню. Музыка играла всю ночь. А утром — тишина. И тогда мы узнали, что он умер.
Я посмотрел на него.
— Боря, вы думаете, что кто-то умрет?
— Не знаю. Но я боюсь.
— Чего?
— Того, что это будет кто-то из нас.
Я сел рядом с ним. В манеже было тихо. Даже лев не рычал. Даже Лев Маркович не ругался. Все замерло. Как будто цирк затаил дыхание. Как будто он ждал. Как будто он знал что-то, чего не знали мы. И это знание было тяжелым. Оно давило на плечи. Оно сжимало горло. Оно заставляло думать о том, о чем не хотелось думать. О смерти. О конце. О том, что все мы когда-нибудь уйдем. И цирк останется. И будет играть музыка. Или не будет. И никто не узнает. Потому что нас уже не будет.
— Боря, — сказал я. — Я не хочу, чтобы кто-то умирал.
— Я тоже.
— Но мы не можем это контролировать.
— Знаю.
— И это самое страшное.
— Да.
Мы сидели молча. Долго. Наверное, целую вечность. Или несколько минут. В цирке время остановилось. Так что это было одно и то же. Потом Боря сказал:
— Аркадий Соломонович.
— Что?
— А вы верите в призраков?
Я посмотрел на него. В его глазах был страх. Но не тот, что раньше. Не страх пустоты. А другой. Страх того, что мы не одни. Что кто-то есть рядом. Что кто-то смотрит. Что кто-то ждет.
— Не знаю, — сказал я. — Раньше не верил. А теперь... Теперь я не уверен.
— Я тоже, — сказал Боря. — Раньше я думал, что это просто ветер. Или шум. Или кто-то из артистов включает пластинку. Но теперь... Теперь я слышу шаги. По ночам. В коридоре. Тяжелые. Медленные. Как у старого директора.
Я замер. Я тоже слышал эти шаги. Я думал, что мне кажется. Я думал, что это просто нервы. Но если Боря тоже слышит... Значит, это не нервы. Значит, это что-то другое. Что-то, что существует. Что-то, что ходит по коридорам. Что-то, что ждет. Чего? Может быть, нас. Может быть, меня. Может быть, Свету. Может быть, всех.
— Боря, — сказал я. — Вы боитесь?
— Да.
— Я тоже.
— Что нам делать?
— Не знаю. Может быть, просто быть здесь. Вместе. Пока не узнаем.
— А если мы не узнаем?
— Тогда мы просто будем вместе. И это уже что-то.
Он посмотрел на меня. И улыбнулся. Тихо. Почти незаметно. Но улыбнулся. И это было лучшее, что я видел за весь день.
18:00.
Вечером я собрал всех в кабинете. Зина, Боря, Светлана, Лев. Зяма еще был в больнице. Я рассказал им о дневнике Зины. О том, что музыка играла перед смертью отца. И о том, что сегодня тишина.
— Это может быть совпадением, — сказал Лев.
— Может. Но я не хочу рисковать.
— Что вы предлагаете?
— Я предлагаю не расходиться сегодня. Остаться в цирке. Всем. И посмотреть, что будет.
Зина кивнула. Боря кивнул. Светлана взяла меня за руку. Лев пожал плечами.
— Хорошо. Остаемся.
Мы сидели в манеже. Все вместе. Зина принесла чай. Боря держал красный нос. Лев сидел возле клетки. Светлана сидела рядом со мной. Мы ждали. Чего? Я не знал. Может быть, музыки. Может быть, шагов. Может быть, чего-то еще. Но мы ждали. И это было главное. Потому что пока мы ждали вместе, мы были не одни. А значит, мы были живы. А значит, цирк был жив. Даже если музыка не играла. Даже если тишина давила. Даже если страх сжимал горло. Мы были вместе. И это было сильнее.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Воскресенье. Музыка не играла всю ночь. Это плохо. Я мыла полы и слушала тишину. Она громче музыки. Директор ходил по коридорам. Света не отходила от него. Боря сидел в манеже и держал нос. Лев кормил льва. Все ждали. Я не знаю, чего. Но что-то должно случиться. Музыка играла перед смертью старого директора. А теперь она молчит. Я боюсь. Но я не могу уйти. Потому что кто-то должен мыть полы. Даже если музыка не играет. Даже если призрак не ходит. Даже если директор грустит. Полы все равно надо мыть. Это моя работа».