Вторник, 08:00.
Я проснулся от того, что в цирке было слишком тихо.
Тишина в цирке — это не отсутствие звука. Это отсутствие жизни. Обычно по утрам здесь гремят ведрами, ругаются из-за сломанного реквизита, кто-то роняет декорации, а Боря разговаривает с пустотой. Но сегодня за окном не было слышно даже шума дождя. Только красная луна — декорация, которую мы никогда не меняем, — висела в стекле, отбрасывая на мой письменный стол багровый отсвет.
Я лежал на кушетке в кабинете, не в силах заставить себя встать. Таблетки лежали в верхнем ящике стола. Я принял их вчера вечером, но эффект был сродни анальгетику: боль ушла, но пустота осталась. Депрессия — это не грусть. Это состояние, когда ты смотришь на мир через толстое стекло, и все звуки доходят до тебя с опозданием. Ты — директор цирка, человек, который управляет теми, кто обязан дарить радость. Но есть ирония, о которой не знает никто: болезнь, поселившаяся в твоей душе, навсегда лишила тебя этой лёгкости.
Я сел, протёр лицо руками и посмотрел на стол. Среди бумаг, счетов и старых афиш лежал лист бумаги. Это была не типографская бумага. Это был лист из моего личного блокнота. На нём было написано:
«Уходи. Цирк не для грустных».
Почерк был мой. Сухой, угловатый, с последней буквой, которую я обыкновенно бросал на произвол судьбы. Я прочёл записку трижды. В первый раз — как директор цирка. Во второй — как человек, которому не хватает сна. В третий — как человек, которому не хватает причин вставать по утрам.
Я не почувствовал страха. Просто выключили звук, а изображение оставили. Я закурил у окна. В кабинете пахло табаком моего отца — тем самым, который перестали выпускать лет пятнадцать назад. Я подумал, что у меня два варианта: либо я схожу с ума, либо в кабинете завёлся призрак с хорошим вкусом.
Я спустился на манеж. В центре арены стоял Боря — наш клоун. На нём был старый свитер, а в руках он держал свой красный резиновый нос. Боря смотрел на него так, будто нос предал его лично.
— Аркадий Соломонович, — сказал он. — У нас катастрофа. Таз пропал.
— Какой таз, Боря?
— Тот самый. Металлический. С водой. В котором я падаю.
— Боря, у нас несколько тазов.
— Но падаю я только в один! — он повысил голос. — Я пришёл утром, чтобы отработать падение, а его нет. Я искал везде: на складе, в подсобке. Даже в подвал заглянул, хотя там страшно.
— И что в подвале?
— Там реквизит с девяносто восьмого года. Он не двигался с тех пор. Он смотрит.
Я посмотрел на пустое место возле стены. Оно было настолько пустым, что выглядело подозрительно. Пустота — вообще удобная вещь: в неё можно поместить что угодно, а потом обвинить в этом обстоятельства.
— Склад проверяли? Подсобку? Подвал?
— Там страшно, — тихо сказал он. — Там хранится реквизит, который мы не использовали с девяносто восьмого года.
— А почему вы тогда спрашиваете?
— Потому что я директор. Моя работа — задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.
В этот момент в манеж вошла Зинаида Петровна. Она держала в руках ведро и швабру.
— Аркадий Соломонович, — сказала она. — Таз нашелся. Я его вчера переставила в подсобку. Он мешал мыть пол.
— Почему вы не сказали Боре?
— Я сказала утром. Он не услышал.
— А мне?
Зина посмотрела на меня спокойно.
— Вы тоже не услышали. Вы были заняты.
Это было неприятно именно потому, что она была права. В цирке правота редко приходит в красивом костюме. Чаще — в халате, с ведром и замечанием, которое невозможно оспорить.
Она ушла. Боря посмотрел ей вслед.
— Она страшная.
— Она права. Это хуже.
09:15.
Я поднялся в кабинет и создал в ноутбуке лист «Подозреваемые». В цирке все знают друг друга слишком хорошо. И это делает нас идеальными подозреваемыми. Я начал вносить имена. Борис Клячкин — таз, нос, тревожное поведение. Зиновий Маркович — страхование, документы, деньги. Зинаида Петровна — ключ от кабинета, уборка, наблюдательность. Аркадий Соломонович Гусь — записка написана моим почерком.
Последняя строка была самой неприятной. Не потому, что я подозревал себя. Подозрение — это когда ты допускаешь, что мог что-то сделать. Я просто не мог исключить себя из списка. Это уже не подозрение, а бухгалтерская честность.
09:47.
В дверь постучали. На пороге стояла Светлана. Наша воздушная гимнастка. Она была в тренировочной одежде, волосы собраны в тугой пучок, на губах — красная помада. Она поставила чашку на край стола, не в центр, чтобы не мешала бумагам.
— Доброе утро, — сказала она. — Вы опять не спали. Я видела свет из окна.
— Это наблюдение или инвентаризация?
— Это забота.
Я посмотрел на неё с холодной отстранённостью. В цирке я привык не доверять людям, которые приходят с заботой. Обычно за ней скрывается либо просьба о внеплановой репетиции, либо попытка что-то выведать.
— Светлана, вы обычно приходите ко мне с вопросами по номеру. Что изменилось?
— Ничего. Я просто подумала, что вы забываете пить. И есть. И спать.
Я не притронулся к чаю.
— Я не забываю. Я не хочу.
Она не обиделась. Села на край стула и посмотрела на меня.
— Вы сегодня какой-то особенно подозрительный.
— Сегодня у нас пропал таз, появилась странная записка, а мой бухгалтер разговаривает о страховании реквизита. Я считаю, что подозрительность вполне оправданна.
Светлана улыбнулась.
— Но таз нашли.
— Да.
— Значит, всё хорошо?
— Светлана, вы слишком быстро переходите от исчезновения предметов к благополучию учреждения.
Она задержала на мне взгляд. В её глазах было что-то, чего я не мог прочитать. Я знал, что за ней стоит Зяма. Он попросил её «отвлечь» меня. Я не знал, зачем ему это, но был уверен, что просто так, из доброты душевной, она бы не пришла.
— Вы проверяли крепление? — спросил я, меняя тему.
— Да. Три раза.
— Почему три?
— Потому что два — это когда верят. Три — когда работают.
— А четыре?
— Четыре — это когда боятся.
Ответ был разумным. Именно это меня и насторожило. В цирке люди редко отвечают разумно, если не готовились к вопросу заранее.
11:24.
Светлана ушла. Я остался один. И в этот момент наверху, в кабинете, заиграла пластинка. Тот самый трек. Та самая трещина. Тот самый щелчок.
Я поднялся наверх. Дверь была заперта. Я достал ключ, вставил его в замочную скважину и повернул. Замок щёлкнул. Пластинка крутилась. На столе лежала вторая записка. «Я знаю, что ты знаешь. З.»
Окно было закрыто. На столе — пепел. Я не курил в кабинете с утра. В комнате снова пахло табаком отца. Кто-то знал, где я буду, что услышу и что прочитаю. И этот кто-то знал, что я не умею быть счастливым.
Я открыл блокнот. «Дело № 1. 11:24. Объект: записка. Подозреваемый: неизвестный. Возможный мотив: заставить директора уйти».
Я остановился на слове «уйти». Я не хотел уходить. Но кто-то очень хотел, чтобы я ушёл. Это было почти приятно: впервые за долгое время моё существование кому-то мешало. Правда, способ выражения оставлял желать лучшего.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Вторник. Утром директор искал таз. Потом сидел в кабинете. Потом приходила Света, приносила чай. Директор чай не пил. Он вообще последнее время ничего не пьёт и не ест. Зяма весь день ходил с папкой, но к директору не заходил. Я видела, как он стоял под дверью кабинета, когда Света была внутри. Он стоял и слушал. Потом ушёл. А ещё ночью в подвале играла музыка. Я не знаю, кто включает. Но полы утром были чистые. Значит, кто-то ходил. Полы не врут».