Через год.
Цирк всё ещё работал. На фасаде обновили афишу. Старую, с надписью «100 лет без слёз», сняли в феврале, когда снег начал таять и обнаружилось, что бумага за зиму приобрела совершенно самостоятельную форму жизни. Новую повесили в марте. На ней был нарисован купол, несколько артистов, лев и женщина на канате. Женщина получилась слишком счастливой. Я попросил художника сделать её выражение лица менее убедительным.
Он сказал, что зрители не любят грустных артистов.
Я ответил, что зрители не любят грустных артистов только до тех пор, пока не узнают, сколько стоит билет.
Художник не понял. Я тоже не был уверен, что объяснил правильно.
Цирк пережил зиму. Не без потерь. В январе у нас сломался отопительный котёл, в феврале пришлось менять часть страховочных креплений, а в марте выяснилось, что бухгалтерия за предыдущие два года не учитывала стоимость некоторых расходных материалов. Это было неприятное открытие. Особенно для меня, потому что я уже начал надеяться, что после Зямы Марковича в бухгалтерии наступит порядок. Порядок наступил. Он оказался дорогим.
Но цирк продолжал работать. По пятницам мы давали представления, по субботам — два, по воскресеньям — одно утреннее и одно вечернее. Иногда зал был полон. Иногда оставались свободные места. Иногда зрители смеялись там, где артист рассчитывал на аплодисменты, и аплодировали там, где артист просто хотел закончить номер. Всё было как обычно. То есть не совсем.
Я продолжал принимать лекарства. Светлана продолжала жить со мной. Борис продолжал бояться призрака старого директора. Зинаида Петровна продолжала мыть полы. Лев сбрил усы. Зяма Маркович вернулся в бухгалтерию, но теперь он вёл себя тише. Он всё ещё считал деньги, но уже не пытался никого отравить. По крайней мере, мне так казалось. Светлана говорила, что он просто боится. Я говорил, что это хорошо. Страх — это начало ответственности.
Пятница. 08:00.
Светлана пила кофе. Она сидела за кухонным столом в белой рубашке, которую я когда-то купил ей на день рождения. Рубашка была слишком широкая, но ей нравилось. Волосы собраны в узел. На столе лежали две чашки, сахарница, пачка салфеток и мой блокнот. Я сидел напротив. Смотрел в стену. На стене висел календарь. Вчерашний день был перечёркнут. Сегодняшний ещё нет.
Я не очень любил календари. Они создавали впечатление, что время можно контролировать, если достаточно аккуратно разложить его по клеткам. Это было удобно. И неправда.
— Ты сегодня принимал таблетки? — спросила Светлана.
— Да.
— Когда?
— Утром.
— Во сколько?
Я посмотрел на часы.
— В семь двадцать.
Она посмотрела на меня.
— Сейчас восемь десять.
— Значит, прошло пятьдесят минут.
— Ты уверен?
— Я записал.
Я открыл блокнот. Там действительно было написано: «7:20. Таблетки. Вода». Ниже: «8:00. Света кофе». И ещё ниже: «8:07. Света сказала, что я опять смотрю в стену».
Я закрыл блокнот.
— Да. Принимал.
Светлана отпила кофе.
— Хорошо.
Она помолчала.
— А тебе сегодня лучше?
Я посмотрел на стену. На ней было маленькое пятно возле выключателя. Я давно собирался его закрасить, но всё время забывал.
— Не знаю.
— Понятно.
Она не стала спрашивать, почему. Это было хорошо. Я не всегда мог объяснить, почему мне лучше или хуже. Иногда утро начиналось нормально, а к обеду я чувствовал себя так, будто кто-то незаметно заменил внутренние детали на более дешёвые. Иногда всё было наоборот. Врач говорил, что это не линейный процесс. Я спросил, почему тогда у него на графике линия всё время идёт вверх. Он сказал, что график не отражает всех изменений. Я сказал, что это очень удобно. Он не засмеялся. Врач вообще редко смеялся над моими шутками. Я считал это признаком профессиональной устойчивости.
11:00.
В одиннадцать часов я сидел возле манежа с секундомером. Светлана разминалась. На ней был тренировочный костюм, волосы собраны, руки вытянуты. Она стояла возле каната и проверяла крепление. Один раз. Второй. Третий.
Я смотрел на секундомер.
— Света.
— Что?
— Ты уже проверила.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Она посмотрела на меня.
— Потому что я хочу быть уверена.
— Ты можешь быть уверена после трёх проверок.
— А после четвёртой?
— После четвёртой ты будешь уверена, что проверила четыре раза.
Она улыбнулась.
— Ты сегодня очень умный.
— Я директор.
— Это не одно и то же.
— Иногда.
Она поднялась на канат. Я включил секундомер. Номер был почти таким же, как год назад. Те же движения, тот же порядок, та же точность. Но теперь Светлана не пыталась делать всё быстрее, чем требовалось. Она стала спокойнее. Не потому, что перестала бояться. Потому что научилась не превращать страх в дополнительный номер.
Она прошла по канату, остановилась, повернулась, сделала небольшой переход и вернулась. Я остановил секундомер.
— Ты опоздала на ноль целых три секунды.
Она спустилась.
— На сколько?
— На ноль целых три.
— Это много?
— Для секундомера — да.
Она посмотрела на меня.
— А для человека?
Я подумал.
— Смотря для какого человека.
— Для меня.
Я посмотрел на секундомер. Потом на неё.
— Для тебя... это поправимо.
— Ты сейчас признался мне в любви или в том, что я медленная?
— В том, что ты медленная. Любовь — это отдельный пункт.
— Он есть?
— В смете?
— В смете.
— Есть. Но без гарантий.
— Мне не нужны гарантии. Мне нужен ты.
— Это хуже.
— Почему?
— Потому что гарантии можно вернуть.
— А меня нельзя?
— Тебя можно. Но я не буду.
Она рассмеялась. Я — нет. Но внутри что-то дёрнулось. Третий раз за год. Прогресс.
22:00.
Вечером мы сидели в кабинете. Светлана спала на диване, подложив под голову мою куртку. Она тихонько храпела. Человек, который ходит по канату над пропастью, боится упасть, но не боится спать в моём кабинете.
Я открыл блокнот. Записал: «Пятница. 22:15. Год прошёл. Цирк работает. Светлана спит. Боря боится призрака. Зяма считает деньги. Зина моет полы. Лев без усов. Музыка не играет. Я жив. Это не счастье. Но это уже что-то».
Я закрыл блокнот. И в этот момент на столе заиграла пластинка. Тихо. Спокойно. «Аквариум». Щелчок на третьей минуте. Я посмотрел на проигрыватель. Игла была поднята. Пластинка крутилась. Я не включал. Светлана не включала. Но музыка играла.
Я не стал выключать. Я просто сел рядом. И стал слушать. Светлана пошевелилась во сне. Я посмотрел на неё. И вдруг понял, что это не призрак. Это цирк. Он поёт. Потому что в нём есть кто-то, кто остался. Кто-то, кто не ушёл. Кто-то, кто жив. И это был я.
23:00.
Светлана проснулась. Она посмотрела на меня. Потом на проигрыватель.
— Музыка? — спросила она.
— Музыка.
— Кто включает?
— Не знаю.
Она села. Поправила волосы. Посмотрела на записку на стене. «Уходи. Цирк не для грустных». А под ней, её рукой, было написано: «Но иногда они остаются».
— Аркадий, — сказала она. — Ты когда-нибудь думал, что это мы включаем музыку?
Я посмотрел на неё.
— Мы?
— Мы. Все мы. Ты. Я. Боря. Зина. Лев. Зяма. Мы включаем её. Потому что мы не можем уйти. Потому что мы остаёмся. И цирк это чувствует. Он поёт. Для нас.
Я задумался. В её словах была правда. Не логичная. Но правда.
— Может быть, — сказал я.
— И это не призрак.
— Может быть.
— И это не депрессия.
— Может быть.
— Это просто цирк. Он жив. Пока мы живы.
Я посмотрел на неё. В её глазах была усталость. Та же, что и у меня. Но ещё что-то. Что-то похожее на надежду.
— Светлана, — сказал я. — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом.
— Я рядом.
— И я не уйду.
— Я знаю.
— И я не умру один.
— Я знаю.
Она обняла меня. Я обнял её в ответ. Мы сидели на диване в кабинете, в котором пахло бумагой, табаком и старой мебелью. И где-то вдалеке играла музыка. Тихо. Как колыбельная.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Пятница. Через год. Цирк работает. Директор жив. Светлана работает. Боря всё ещё боится призрака. Зяма сидит в бухгалтерии. Лев без усов. Я мою полы. На стене висит записка. Я прочитала. Там написано, что цирк не для грустных. А ниже — что иногда они остаются. Я думаю, это правильно. Потому что если все грустные уйдут, кто будет работать? Музыка играет. Тихо. Как колыбельная. Директор не выключает. Я не выключаю. Никто не выключает. Потому что пока музыка играет, цирк жив. А если она стихнет, значит, всё. Значит, мы больше не нужны. Поэтому я мою полы. Пока музыка играет. Пока цирк жив. Пока директор грустит. Но он не один. И это главное. А ещё я знаю, что Михаил не ушел навсегда. Он вернется. Когда цирку будет плохо. Когда директору будет грустно. Когда музыка снова заплачет. Он вернется. Потому что он не может иначе. Он любит цирк больше, чем себя. Как и все мы. Как и я. Как и Аркадий. Как и Света. Как и Боря. Как и Лев. Мы все любим цирк. И поэтому мы остаемся. Даже если музыка играет. Даже если призрак ходит. Даже если директор грустит. Мы остаемся. Потому что цирк — это не место работы. Это дом. А дом не бросают. Даже если в нем играет музыка. Даже если в нем ходят призраки. Даже если в нем грустят. Дом — это дом. И мы в нем живем. Пока музыка играет. Пока цирк жив. Пока мы вместе. А мы вместе. И это главное».
КОНЕЦ