Среда, 08:15.
Я проснулся от того, что в кабинете пахло табаком. Не тем, который я курил вчера. Тем самым, отцовским, который перестали выпускать пятнадцать лет назад. Я сел на кушетке и посмотрел на стол. Пепельница была пуста. Я не курил с вечера. Но запах был настолько явственным, что я почти видел отца, сидящего в кресле напротив с сигаретой в руке и газетой на коленях.
Я подошел к столу и взял вторую записку. «Я знаю, что ты знаешь. З.» Вчера я не обратил внимания на одну деталь. На обороте, в нижнем углу, был едва заметный след. Я поднес лист к настольной лампе. След был красным. Помада. Такая же, как у Светланы. Я не хотел думать об этом. Но мысль уже пустила корни.
Я открыл блокнот и записал: «Среда. 08:20. Вторая записка. След помады. Светлана? Зина? Зяма?» Потом зачеркнул «Зяма» — у него не было помады. И зачеркнул «Зина» — она не красила губы. Осталась Светлана. Но я не хотел в это верить. И не хотел не верить. Депрессия — это когда ты не можешь выбрать между двумя одинаково неприятными вариантами.
09:00.
Я нашел Светлану в костюмерной. Она стояла возле старого костюма, того самого, в котором Боря нашел вторую записку. Костюм висел на плечиках, и она медленно проводила рукой по его рукаву, будто пыталась что-то нащупать.
— Вы рано, — сказал я.
Она обернулась. На ней было простое серое платье, волосы собраны в пучок, на губах — та самая красная помада. Она не удивилась моему появлению.
— Я не могла уснуть, — сказала она. — Думала о вчерашнем.
— О чем именно?
— О Зяме. О том, что он сделал.
Я подошел ближе. Костюм пах нафталином и старой тканью.
— Вы знали, что он собирается меня отравить?
Она посмотрела на меня. В ее глазах не было страха. Только усталость.
— Нет. Я знала, что он попросил меня отвлечь вас. Про отраву я не знала. Если бы знала, я бы не согласилась.
— Почему вы согласились?
Она опустила глаза. Потом снова подняла их.
— Потому что у меня долг. Двести сорок тысяч. Зяма сказал, что спишет его, если я буду... — она запнулась. — Если я буду рядом с вами. Чтобы вы не задавали лишних вопросов.
Я молчал. В цирке все всё знают. Но одно дело — знать, и совсем другое — услышать это от человека, которому ты начал доверять. Хотя я еще не начал.
— И вы согласились.
— Я не могла отказаться.
— Могли. Вы просто не захотели.
Она посмотрела на меня с вызовом.
— Аркадий Соломонович, вы когда-нибудь жили с долгом? Когда каждый месяц вам напоминают, что вы должны, и вы не можете уйти, потому что некуда?
Я не ответил. Потому что жил. Не с деньгами. С депрессией. Это тоже долг. Ты должен вставать утром, должен выходить на манеж, должен улыбаться. И никто не спишет этот долг.
— Вы написали вторую записку? — спросил я прямо.
Она замерла.
— Нет.
— На ней след помады. Такой же, как у вас.
Светлана медленно выдохнула.
— Я держала эту записку. Но не писала ее. Зяма попросил меня передать ее Боре. Он сказал, что это шутка. Что это часть какого-то розыгрыша. Я не знала, что там написано.
— Вы не читали?
— Нет. Я просто взяла лист и отдала его Боре. Он как раз искал свой нос в костюмерной.
Я посмотрел на костюм. Потом на нее.
— Значит, Зяма написал и вторую записку?
— Не знаю. Он сказал, что не писал. Но он мог соврать.
Я покачал головой. Слишком много «мог». Слишком мало фактов.
— Светлана, — сказал я. — Если вы хотите, чтобы я вам верил, вы должны быть со мной честны.
— Я честна.
— Тогда скажите мне, кто включает музыку в подвале.
Она посмотрела на меня. И в ее глазах я увидел что-то, чего не видел раньше. Страх.
— Я не знаю, — прошептала она. — Но я слышала ее. Вчера ночью. И я видела свет в подвале. Я не спускалась. Побоялась.
— Чего?
— Того, что это не Зяма.
Я вышел из костюмерной и остановился в коридоре. В голове было слишком много мыслей. Я не знал, кому верить. Я не знал, что делать. И в этот момент я услышал голос Зины за спиной.
— Аркадий Соломонович.
Я обернулся. Она стояла с ведром и шваброй. Как всегда.
— Что?
— Я нашла кое-что в подвале. В старой коробке. За декорацией с лесом.
Она протянула мне старую фотографию. На ней был мой отец. Молодой, улыбающийся. Рядом с ним стояла женщина. Красивая, с темными волосами и красной помадой. Я никогда ее не видел.
— Кто это? — спросил я.
— Не знаю. Но на обороте что-то написано.
Я перевернул фотографию. Там было написано отцовским почерком: «Зина. 1985».
Я посмотрел на Зину. На нашу Зину. Уборщицу.
— Зинаида Петровна?
Она не отвела взгляда.
— Я.
— Вы знали моего отца?
— Знала.
— Вы были здесь в восемьдесят пятом?
— Была.
Я смотрел на нее и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Женщина, которая мыла полы в моем цирке двадцать лет, знала моего отца. И молчала.
— Почему вы не сказали мне?
— А зачем? — Она посмотрела на меня. — Вы бы все равно не поверили. Вы такой же, как он. Думаете, что все можно объяснить. А это нельзя.
— Что нельзя?
— Музыку. — Она посмотрела на меня. — Она играет, когда в цирке кто-то грустит. Ваш отец грустил. Я грустила. Теперь вы грустите. И она играет. Это не призрак. Это цирк. Он плачет.
Я молчал. В ее словах была какая-то странная правда. Не логичная. Но правда.
— Зина, — сказал я. — А вторая записка? «Я знаю, что ты знаешь. З.» Это вы?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом покачала головой.
— Нет. Это не я.
— Тогда кто?
— Не знаю. — Она взяла швабру. — Но я знаю одно. Кто-то хочет, чтобы вы ушли. И этот кто-то не я. И не Зяма. И не Света.
— А кто?
— Тот, кто включает музыку. — Она посмотрела на меня. — Вы найдете его. Или он найдет вас. Но пока музыка играет, вы должны работать. Потому что цирк не может ждать.
Она ушла. Я остался стоять в коридоре, держа в руках фотографию. На ней мой отец улыбался. Рядом с ним стояла молодая Зина. И где-то в темноте играла музыка.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Среда. Директор нашел дневник своего отца. Я видела, как он сидел в подвале и читал. У него было такое лицо, будто он увидел призрака. Может, и увидел. Я не знаю. Я мыла пол. Потом ночью опять играла музыка. Директор пришел. Спросил, не я ли включила. Я сказала, что нет. Он поверил. А я подумала: если музыка играет сама, то это не призрак. Это цирк. Он так устроен. Он играет, когда хочет. И никто не может его выключить. Даже директор».