Пятница, 18:00.
Премьера была назначена на семь. За час до начала цирк напоминал растревоженный улей. Боря носился по коридорам, проверяя, на месте ли его красный нос. Лев Маркович ругался с помощником из-за кормления льва. Зина мыла пол в фойе, хотя его только что вымыли. Светлана проверяла крепления. Три раза. Потом ещё раз. Потом остановилась, посмотрела на меня и улыбнулась. Я стоял в дверях манежа и смотрел на них. На всех. На цирк. На людей, которые остались. И думал о том, что впервые за долгое время не боюсь выходить на манеж.
Зяма вернулся из больницы утром. Он был бледным, но живым. Я не стал его увольнять. Вместо этого я дал ему задание — проверить страховые документы. Не потому, что мне нужны были документы. А потому, что ему нужно было чем-то заняться. Он сидел в бухгалтерии, уткнувшись в свой ноутбук с Excel, и не высовывался. Но когда я проходил мимо, он поднял голову и сказал:
— Аркадий Соломонович, я всё пересчитал. Если мы проведём премьеру, у нас хватит денег, чтобы дожить до зимы.
— Хорошо, Зяма.
— И ещё. Я нашёл ошибку в расчётах долга Светланы. Там были неправильные проценты. Я исправил.
— Насколько?
— На сто двадцать тысяч.
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. В его глазах не было страха. Только усталость. И что-то похожее на раскаяние.
— Спасибо, Зяма.
— Не за что. Я должен был сделать это раньше.
Я кивнул и пошёл дальше. В коридоре пахло гримом, горячим железом осветительных приборов и чаем, который кто-то оставил на подоконнике. Обычный вечер. Обычная премьера. Но что-то было иначе. Что-то, чего я не мог назвать. Может быть, тишина. Может быть, отсутствие музыки. Может быть, присутствие Светланы.
18:30.
Светлана нашла меня в кабинете. Я стоял у окна и смотрел на красную луну. Она подошла и встала рядом. Не касаясь. Просто рядом.
— Ты готов? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не знаю, что именно мы сейчас делаем. Премьеру? Или что-то другое?
— Премьеру, — сказала она. — И что-то другое. Одно не исключает другого.
— Ты всегда так говоришь?
— Только когда не знаю, что ещё сказать.
Я улыбнулся. Тихо. Почти незаметно.
— Светлана, — сказал я. — Я хочу сказать тебе кое-что.
— Что?
— Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через месяц. Не знаю, вернётся ли музыка. Не знаю, увижу ли я Михаила снова. Но сегодня я хочу быть здесь. С тобой. На этой премьере. Потому что это единственное, что я знаю точно.
Она посмотрела на меня. В её глазах были слёзы. Но она улыбалась.
— Аркадий, — сказала она. — Я не собираюсь тебя спасать. Я не могу. Но я могу быть рядом. Пока ты не научишься быть не одним.
— Я учусь.
— Я знаю. — Она взяла меня за руку. — Пойдём. Нас ждут.
18:55.
Я стоял за кулисами и смотрел на зрительный зал через узкую щель между декорациями. Люди занимали места. Снимали пальто. Разговаривали. Поправляли детей. Кто-то искал программу. Кто-то пытался сфотографировать купол. Кто-то уже смеялся над тем, что соседний ряд оказался выше, чем ожидалось. Обычная публика. Обычный вечер.
На афише было написано: «100 ЛЕТ БЕЗ СЛЁЗ». Я посмотрел на эти слова и подумал, что за последние две недели они стали значительно менее убедительными. Впрочем, афиша не обязана отвечать за содержание.
19:00.
Я вышел на манеж. Свет был направлен на центр. Зрители замолчали. В первом ряду сидела женщина с большим букетом, который она держала на коленях, словно собиралась вручить его кому-то после представления. Я остановился. Посмотрел на зал. Мне показалось, что я вижу всех сразу. И никого.
Я не любил выходить на манеж. Когда-то я выступал под куполом. Тогда мне казалось, что самое страшное — это падение. Потом я понял, что падение заканчивается. Страшнее бывает то, что начинается после него. Сейчас я стоял на земле. Это было безопаснее. И всё равно я чувствовал, как старая травма в левом запястье напоминает о себе. Она не болела. Просто иногда появлялась, когда я слишком долго держал руку неподвижно.
Я взял микрофон.
— Добрый вечер.
Зрители ответили.
Я подождал.
— Добро пожаловать в цирк.
Снова аплодисменты. Я посмотрел на купол. Он был таким же, как всегда. Металлические конструкции. Страховочные тросы. Световые приборы. Всё, что держало цирк, было спрятано от зрителей. Они видели только то, что происходило на манеже. Мне это всегда казалось правильным. Потом я подумал, что, возможно, именно поэтому мы так часто не замечаем, что происходит за кулисами.
— Сегодня, — сказал я, — мы отмечаем сто лет нашего цирка.
Я сделал паузу.
— Сто лет падений, полётов, животных, артистов и людей, которые приходили сюда смотреть, как другие люди делают то, что сами никогда не решились бы сделать.
В зале засмеялись. Я не улыбнулся.
— Сегодня мы падаем в пустоту.
Зрители замолчали. Я посмотрел на Борю, который стоял за декорацией и держал в руках пустой таз. Он был готов. Я продолжил:
— Иногда пустота оказывается не такой пустой, как мы думали.
В первом ряду кто-то тихо засмеялся. Я не стал объяснять.
— А иногда она просто пустая. Пауза.
— Начинаем.
Я передал микрофон помощнику и ушёл за кулисы.
19:15.
Первым номером были воздушные гимнасты. Они вышли под музыку, и зал снова ожил. Я стоял возле лестницы и смотрел, как артисты поднимаются к куполу. Светлана была третьей. Она двигалась точно. Не торопилась, не делала лишних жестов. В её работе всегда было что-то от человека, который знает, что ошибку нельзя исправить улыбкой.
Я видел, как она проверила крепление перед выходом. Потом поднялась. Она не смотрела вниз. Я знал, что она боится высоты. Это не мешало ей выступать. Мне всегда казалось, что в этом есть какая-то особая несправедливость. Человек боится того, что делает каждый день, и всё равно делает это. Возможно, страх не всегда означает, что нужно остановиться. Иногда он просто означает, что ты понимаешь, где находишься.
Светлана прошла по канату. Зал замер. Она сделала поворот, остановилась, затем медленно опустилась на колено. Я смотрел на её руки. Они были спокойными. В какой-то момент она подняла голову и посмотрела в сторону кулис. На меня. Я не стал отворачиваться. Она закончила номер. Зал взорвался аплодисментами. Я тоже хлопал. Не потому, что это было необходимо. Потому что она сделала свою работу. И потому, что я был рад, что она вернулась на землю.
19:40.
Боря вышел после перерыва. Он был в полном костюме. Красный нос, большие ботинки, широкие рукава. В руках — пустой таз. Зрители смотрели на него с ожиданием. Боря остановился в центре манежа. Посмотрел на таз. Посмотрел на зрителей. Потом сказал:
— Я сегодня хотел принести вам подарок.
Он поднял таз.
— Но подарок пропал.
В зале засмеялись. Боря посмотрел внутрь.
— Вот странно.
Он перевернул таз.
— А он пустой.
Зрители засмеялись громче. Боря задумался.
— Может быть, подарок был водой.
Он поставил таз на пол. Потом посмотрел на него ещё раз.
— Тогда я его выпил.
Он сел в таз. Не очень аккуратно. Таз качнулся. Боря попытался встать, но зацепился ботинком за край и завалился на бок. Таз покатился. Боря остался лежать. В зале раздался смех.
Он поднял руку.
— Я живой!
Смех стал громче. Боря сел. Посмотрел на таз.
— А он нет.
Он осторожно перевернул его обратно. Потом попытался встать, но таз снова зацепился за ботинок. Боря рухнул на спину. На этот раз зрители смеялись так, что несколько человек начали хлопать.
Я стоял за кулисами. И не пытался понять, почему это смешно. Не пытался найти в этом символ. Не думал о том, что таз был переставлен Зинаидой Петровной, затем забран Зямой, потом найден, потом снова оказался на манеже. Я просто смотрел, как Боря сидит в пустом тазу и пытается выбраться. Он наконец встал. Поднял таз над головой. Поклонился. Зал аплодировал. Боря посмотрел на меня. Я кивнул. Он улыбнулся. И ушёл за кулисы.
20:10.
Лев Маркович вышел со своим львом. Животное двигалось медленно, почти лениво. Лев ходил по кругу, останавливался, смотрел на дрессировщика, затем снова двигался. Зрители следили за ним. Лев держал руку поднятой. Он не улыбался. Он никогда не улыбался во время номера. В какой-то момент лев остановился. Лев Маркович посмотрел на него.
— Ну?
Животное село. Зал засмеялся. Дрессировщик повернулся к зрителям.
— Он сегодня не в настроении.
Смех.
— Я тоже.
Смех стал громче. Лев посмотрел на меня из-за кулис. Я кивнул. Он продолжил номер. В конце лев поклонился. Животное не поклонилось. Оно просто встало. И этого было достаточно.
21:00.
К девяти часам вечера представление закончилось. Зрители выходили из зала. Дети просили родителей купить сладкую вату. Кто-то фотографировался возле афиши. Женщина из первого ряда вручила букет Светлане. Она держала цветы и улыбалась. Я стоял рядом.
— Ты устала? — спросил я.
— Да.
— Сильно?
— Да.
Я кивнул.
— Хорошо.
Она посмотрела на меня.
— Ты сегодня смеялся.
— Да.
— Это было приятно.
Я не ответил. Она не стала повторять. Мы стояли возле манежа, пока зрители уходили. Потом Светлана спросила:
— Ты хочешь домой?
Я подумал.
— Не знаю.
— Тогда можем остаться.
— Да.
Она положила букет на стол. Мы прошли в кабинет. Я включил свет. На столе стояла чашка. В ней остался холодный чай. Я вылил его. Светлана села на диван. Я сел рядом. Мы молчали. Я не чувствовал себя счастливым. Но не чувствовал необходимости объяснять это.
22:00.
Светлана уснула. Я укрыл её пледом. Подошёл к проигрывателю. Игла была поднята. Пластинка лежала на месте. Я не стал её включать. Просто стоял и смотрел. В отражении стекла я видел себя. Усталого. Бледного. Но живого. И где-то в глубине, там, где обычно жила пустота, шевельнулось что-то похожее на надежду.
Я вернулся к столу. Открыл блокнот. Записал: «Пятница. 22:10. Премьера состоялась. Боря упал в таз. Светлана ходила по канату. Лев выступал со львом. Зина мыла полы. Зяма считал деньги. Музыка не играла. Я жив. Это не счастье. Но это уже что-то».
Я закрыл блокнот. И в этот момент на столе заиграла пластинка. Тихо. Спокойно. «Аквариум». Щелчок на третьей минуте. Я посмотрел на проигрыватель. Игла была поднята. Пластинка крутилась. Я не включал. Светлана не включала. Но музыка играла.
Я не стал выключать. Я просто сел рядом. И стал слушать. Светлана пошевелилась во сне. Я посмотрел на неё. И вдруг понял, что это не призрак. Это цирк. Он поёт. Потому что в нём есть кто-то, кто остался. Кто-то, кто не ушёл. Кто-то, кто жив. И это был я.
23:00.
Светлана проснулась. Она посмотрела на меня. Потом на проигрыватель.
— Музыка? — спросила она.
— Музыка.
— Кто включает?
— Не знаю.
Она села. Поправила волосы. Посмотрела на записку на стене. «Уходи. Цирк не для грустных». А под ней, её рукой, было написано: «Но иногда они остаются».
— Аркадий, — сказала она. — Ты когда-нибудь думал, что это мы включаем музыку?
Я посмотрел на неё.
— Мы?
— Мы. Все мы. Ты. Я. Боря. Зина. Лев. Зяма. Мы включаем её. Потому что мы не можем уйти. Потому что мы остаёмся. И цирк это чувствует. Он поёт. Для нас.
Я задумался. В её словах была правда. Не логичная. Но правда.
— Может быть, — сказал я.
— И это не призрак.
— Может быть.
— И это не депрессия.
— Может быть.
— Это просто цирк. Он жив. Пока мы живы.
Я посмотрел на неё. В её глазах была усталость. Та же, что и у меня. Но ещё что-то. Что-то похожее на надежду.
— Светлана, — сказал я. — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом.
— Я рядом.
— И я не уйду.
— Я знаю.
— И я не умру один.
— Я знаю.
Она обняла меня. Я обнял её в ответ. Мы сидели на диване в кабинете, в котором пахло бумагой, табаком и старой мебелью. И где-то вдалеке играла музыка. Тихо. Как колыбельная.
Запись из блокнота Зинаиды Петровны:
«Пятница. Премьера. Боря упал в таз. Все смеялись. Светлана ходила по канату. Директор вышел на манеж. Он сказал, что мы падаем в пустоту. Я думаю, он прав. Только таз был пустой. А люди всё равно смеялись. После представления я помыла манеж. Таз поставила в подсобку. На этот раз никто его не забрал. Хорошо. Завтра снова работать. Я не знаю, будет ли цирк сто лет. Но сегодня он был. И этого достаточно. А ещё ночью опять играла музыка. Тихо. Как колыбельная. Директор не выключал. Я не выключала. Никто не выключал. Потому что пока музыка играет, цирк жив. А если она стихнет, значит, всё. Значит, мы больше не нужны. Поэтому я мою полы. Пока музыка играет. Пока цирк жив. Пока директор грустит. Но он не один. И это главное».