Постепенно разговор вырулил на относительно светлую полосу. Эд опять заговорил про жену, про то, как много она для него значила, как много стихов ему посвятила, и как ему это было приятно. Он говорил, и чувствовалось, что рана его кровоточит очень сильно, и никакие жгуты не могут остановить это кровотечение.
Маша, пытаясь сгладить неловкость и переменить тему разговора, примирительно попросила рассказать про Финляндию, все-таки он прожил там пять лет.
– Ну, что Финляндия... Красивая страна. По городу зайцы бродят, да такие откормленные, сытые, что залюбуешься, – немного отмяк он.
– Это, как у нас медведи по городу?-- попыталась пошутить Маша. – А зайцы -то домашние?
Она все еще ощущала внутри себя напряжение.
– Видимо, да... как у вас медведи, – наконец по-настоящему улыбнулся Эд, похоже, совсем оттаял. – Нет, зайцы дикие, но непуганые. Однажды я видел, как один такой толстяк переваливался через трамвайные пути. Мне даже показалось, что он пыхтит от усердия. Еще часто встречались белки, лисы... Как-то я ехал на машине, и остановился перекусить у кафешки. Ко мне довольно близко подошла лиса, и долго смотрела на меня, в надежде, что ей что-то обломится. Это правда была лиса, а не собака!
– Увы, мне не доводилось еще бывать ни в Прибалтике, ни в Финляндии, – грустно сказала Маша.
– Таллин сейчас мало чем отличается от Хельсинки. И там, и там красиво. Красиво и у меня на даче. Там растут сосны, ели, кустарники. Вот только плодовые деревья не приживаются. Песок... За живой изгородью дюны, правда, не очень большие. Совсем близко Финский залив. – Эдвард заметно оживился, начав рассказывать про свое место обитания.
– Очень давно, в 90-е, когда наступил капитализм, я купил большой участок земли. Там раньше был детский лагерь, потом все пришло в негодность. Построил огромный дом с десятью комнатами и надворными постройками. Вот и живу теперь тут большую часть времени.
До работы километров 20. А до городской квартиры всего семь, хотя по эстонским меркам это считается не близко.
– Ты Джека Лондона любишь? -- вдруг неожиданно спросил он.
– Ну да, в детстве читала, – повеселела Маша, чувствуя, что лед слегка тронулся.
– Так вот, у него есть повесть «Маленькая хозяйка большого дома». И там такие слова: «Женщина должна быть гостьей на празднике жизни. Иначе, зачем мужчины?» Эти слова и стали для меня девизом с самых ранних, юношеских лет. Сперва мой дом был не таким уж большим. Это потом он разросся. Но моя жена сразу вошла в него маленькой хозяйкой.
Она преподавала в школе после окончания пединститута, но проработала лишь чуть больше года. Однажды я зашел к ней в класс, посмотрел на Содом и Гоморру, что творились там, и сказал: «Увольняйся. Прокормлю. Лучше занимайся воспитанием собственных детей». С тех пор она больше не работала.
– А что было потом? -- еле слышно прошептала Маша.
– Потом? Не было никакого «потом». Есть сегодня и всегда, – неопределенно и как-то зло ответил он.
– То есть, ты живешь сегодня, и не думаешь о том, что будет завтра?
Задумываюсь иногда, но много об этом не размышляю. Мир существовал без нас, существует при нас, и будет существовать после, – философски заметил он. – Есть такое мудрое изречение: «Человек, живущий вчерашним днем, получает от жизни половину. Человек, живущий сегодняшним днем, получает от жизни все. Человек, живущий завтрашним днем, не получает от жизни ничего».
Два выходных тянулись долго и тоскливо. На душе у Маши было неспокойно. Она все время возвращалась к их разговору, и прокручивала его в голове.
– Нужно ли мне все это? – думала молодая женщина. Может, пока не поздно, надо остановиться. Он всегда будет говорить о своей покойной жене, и сравнивать меня с нею. И сравнение это будет не в мою пользу. Мне от этого неуютно, неприятно, и я не хочу этого.
Но мне все равно хочется читать его, как увлекательную книгу, раскрывая все новое и новое.
В своей жизни я не встречала более яркого, харизматичного, умного, но такого противоречивого мужчину.
Чем больше она думала об их зарождающихся отношениях, тем больше ее тянуло к Эду.