Аврора
После ухода Анубиса я первым делом проверила входную дверь. Она пережила ночь лучше меня.
Потом сфотографировала страницы блокнота, карту золотого парка и красные следы на ладонях. Не потому, что решила вести хронику своего величия. Просто хотелось сохранить всё сейчас, пока я помнила, откуда взялась каждая запись. К вечеру вполне могла начать убеждать себя: испугалась, преувеличила, сделала слишком смелые выводы. С фотографиями спорить сложнее. Хотя тоже можно. Я уже чувствовала в себе талант к самообману.
Написала на работу, что попала в аварию, жива, но сегодня не выйду. Ответ пришёл быстро и оказался неожиданно человеческим. Меня спросили, нужна ли помощь, и велели отдыхать. Я некоторое время смотрела на экран чужого телефона. После всего случившегося это почему-то чуть не довело до слёз.
Затем нашла сообщение об аварии. Фотография автобуса открылась не сразу. Сначала появилась верхняя часть: серое небо, край дороги, чья-то куртка. Потом загрузилось разбитое лобовое стекло. Я отложила телефон. Встала, прошла до раковины, налила воды и выпила, не чувствуя вкуса. Автобус существовал. Водительское место тоже. В коротком сообщении было несколько сухих предложений: «Пострадавших доставили в больницу. Обстоятельства выясняются. Водитель погиб». Ни слова о том, как он смотрел на собственные руки. Ни слова о голосе, обещавшем вернуть его.
Я вернулась к столу и записала под словом «Подтверждено»: «Авария». Посмотрела на запись, потом дописала рядом: «Сообщение и фотография». Мне нужно было помнить, чем именно я подтверждала каждую вещь. Иначе через пару дней в этой колонке мог оказаться весь мой ночной кошмар.
В дверь позвонили.
Я взяла запасной телефон и набрала основной номер Вари. Она ответила сразу:
— Я стою под твоей дверью. В правой руке пакет, в левой кофе, и если ты сейчас заставишь меня назвать девичью фамилию матери, я назову, но с выражением.
Я закрыла глаза.
— Только не начинай про руки.
— Уже поняла. Открывай. Я настоящая и невыспавшаяся.
Я посмотрела в глазок, сняла цепочку и впустила её.
Варя вошла, оглядела прихожую, затем меня.
— М-да.
— Очень точная оценка.
Она поставила пакет и кофе, обняла меня и несколько секунд молчала. Я уткнулась носом в её шарф. От него пахло морозом и знакомыми духами.
— Вот теперь верю, что дома, — сказала она.
На кухне Варя заметила блокнот. Не взяла — сначала посмотрела на меня. Я кивнула. Она прочитала первую страницу, потом вторую. Лицо у неё стало серьёзным.
— Про отца тебе приснилось?
— Да.
— А вчера у двери?
— Я не спала. Ты сама слышала.
— Слышала.
Мы помолчали. Варя вернула блокнот на стол.
— Я не знаю, что это было.
— Я тоже.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, хотя бы с этого и начнём.
Я чуть не рассмеялась. Анубис мог бы сказать то же самое, только у него за незнанием лежали века. У Вари — недосып, тревога и решимость всё равно разобраться.
Она подвинула ко мне кофе.
— Михаил спрашивал, как ты.
— Ты ему рассказывала?
— Про дверь — нет. Сказала, что ночь была тяжёлая.
Я кивнула.
— Спасибо.
— Он просил передать: если захочешь поговорить, можно просто поговорить. Без экзамена на нормальность.
Я обхватила стакан.
— Может быть. Не сегодня.
— Хорошо.
Варя достала из пакета еду и начала раскладывать по тарелкам. Потом замерла.
— Подожди. А ты своему номеру звонила?
Я уставилась на неё.
— Нет.
— Прекрасно. Золотые деревья нашли. Телефон поискать забыли.
Она достала свой основной аппарат, набрала мой номер и включила громкую связь.
Первый гудок я пережила спокойно. На втором сердце начало колотиться. На четвёртом ответил мужчина:
— Алло?
Варя посмотрела на меня.
Я выпрямилась.
— Здравствуйте. Это мой телефон. То есть вы сейчас по моему телефону разговариваете.
— Аврора?
Я замерла. Голос был незнакомым. И одновременно в нём что-то узнавалось — будто я уже слышала его, только совсем другим.
— Да.
Мужчина выдохнул.
— Слава богу. Я не знал, как вас найти. Он вчера сел, а зарядку только сегодня принесли.
— Кто вы?
— Андрей. Мы в автобусе… Вы мне помогали.
Варя медленно села.
Я смотрела на лежавшую возле колоды карту закрытой арки.
— У вас сын, — сказала я.
В трубке стало тихо.
— Да, — ответил Андрей. — Сын.
Мы встретились внизу, у окна возле больничного гардероба. Андрей сидел на скамье с пакетом документов и курткой на коленях. На виске был пластырь, одна кисть забинтована. Без спецовки я узнала его не сразу. Потом он поднялся, и я вспомнила, как держала его за плечо, заставляя смотреть на меня.
— Вы, — сказал он.
Я кивнула. Варя остановилась чуть позади.
Андрей потянулся к карману и достал мой телефон. Экран пересекала трещина, чехол был в грязи. Я взяла аппарат, и знакомый вес неожиданно вернул меня в тот автобус сильнее фотографии. Вот здесь лежал большой палец. Вот так я держала его перед собой, начиная сообщение Варе.
— Он под сиденьем оказался, — сказал Андрей. — Возле меня. Я сначала подумал, мой. Потом уже увидел.
— Спасибо.
— Да что вы.
Он сел, потому что стоять, похоже, было тяжело. Я устроилась рядом. Варя отошла к автомату с водой, оставшись достаточно близко, чтобы я видела её.
Андрей смотрел на свои ботинки.
— Я вас искал среди тех, кого привезли. Спрашивал. Мне сказали, может, вы с другой бригадой уехали.
Я не знала, что ответить.
Он повернул ко мне голову.
— Там было… странно.
— Что именно вы помните?
Пришлось сдержать желание перечислить всё самой: дочь, голос, разбитый проход, чёрную воду там, где её не должно было быть. Если я хочу проверить — пусть он сначала скажет.
Андрей долго тёр большим пальцем край повязки.
— Сначала дорогу. Потом будто я уже вышел. Хотя нога застряла, как мне потом сказали. Я бы сам не вышел.
Я молчала.
— Кто-то звал. Девочка. Говорила, что я обещал.
Я перестала двигаться.
— Что обещали?
— Забрать её. Не оставить. Я не помню точно. Только понял, что надо идти, иначе она там одна останется.
Он сглотнул.
— Я шёл. А вы схватили меня и начали спрашивать, как её зовут.
Я посмотрела на него.
Андрей поднял глаза.
— Я не смог вспомнить. Понимаете? Мне было стыдно. Думал: что же я за отец, если имя дочери забыл. А потом вы ещё раз спросили.
Он замолчал. Где-то у входа громко спорили из-за бахил. По коридору прокатили пустое кресло. Всё вокруг продолжало происходить с обычной больничной деловитостью.
— У меня Мишка, — сказал Андрей. — Семнадцать ему. Дочери никогда не было.
Я стиснула телефон.
— Я помню.
— Вы тоже слышали?
— Я видела, что вас кто-то зовёт.
Это было самое точное, что я могла сказать.
Андрей откинулся к стене.
— Мне жена говорит, после удара всякое бывает. И врач сказал, воспоминания могут путаться.
— Могут.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Но вы-то откуда знаете?
Я провела пальцем по треснувшему экрану.
— Я пока сама разбираюсь.
Он не стал требовать ответа. Некоторое время мы сидели молча. Из гардероба пахло мокрой одеждой; у окна тянуло холодом. Я слышала, как Андрей осторожно меняет положение ноги, и боялась задать вопрос, после которого он решит, что разговор пора закончить. Потом спросила о пожилой женщине. Он вспомнил её. Сказал, что видел вчера в коридоре, с ней была родственница. Подробностей не знал. Я записала это отдельно, указав, от кого услышала.
Когда мы поднялись, Андрей вдруг протянул здоровую руку.
— Спасибо вам.
Я пожала её. Слова «не за что» застряли в горле. Было за что. И ему, и мне пришлось через это пройти.
— Я рада, что вы вернулись, — сказала я.
Он кивнул так, будто понял больше, чем я произнесла.
На улице Варя не сразу заговорила. Мы прошли до остановки. Возле неё стоял закрытый киоск с мороженым, на стекле до сих пор улыбался нарисованный рожок. Очень оптимистичное существо для такой погоды.
— Я слышала часть, — сказала Варя.
— Я знаю.
— Про дочь.
— Да.
Она засунула руки глубже в карманы.
— Ты вчера говорила мне о пассажирах. Но это… не рассказывала.
— Нет.
Варя посмотрела на меня.
— Значит, он не мог повторить за тобой.
Я кивнула.
Она выругалась тихо и обстоятельно. Мне стало чуть легче.
В кармане завибрировал запасной телефон. Я достала его: незнакомый номер. Звонил Анубис. Я сказала, что мы уже вышли из больницы и мой аппарат нашёлся. Он предупредил, что задержится. По голосу я поняла: у ворот он увидел что-то, о чём ему трудно говорить.
После короткого разговора Варя вопросительно приподняла брови.
— Борис?
— Он.
— Какой-то он у тебя очень серьёзный.
— Ты не представляешь.
Варя посмотрела на моё лицо и на этот раз не стала шутить.
Дома я поставила свой телефон на зарядку. Варя сидела рядом, пока я проверяла сообщения. Рабочие чаты. Рекламная рассылка. Два пропущенных звонка с незнакомых номеров. Её вчерашние сообщения. И голосовое. Оно отправилось. Почти две минуты.
Варя наклонилась ближе.
— Вот это я не смогла дослушать, — сказала она. — Там сначала ты, потом грохот. Я начала тебе звонить.
— Ты его слышала?
— Начало. Потом всё зависло, я перезапустила, уже набирала тебя… Ава, я тогда не очень последовательно действовала.
— Не надо оправдываться.
Я нажала воспроизведение. Из динамика раздался мой голос:
— Варь, если я сейчас начну рассказывать…
Обычный голос. Немного усталый, недовольный, с той интонацией, с которой я собиралась сообщить подруге, что Марья Петровна нашла у меня недостаток души. Шум двигателя. Чей-то кашель. Потом резкий звук, от которого меня скрутило.
Я потянулась остановить запись. Варя накрыла мою руку своей. Пальцы оставались свободными; я могла нажать на экран. Несколько секунд смотрела на кнопку. Потом убрала палец.
Грохот. Крик. Скрежет, слишком длинный, чтобы его хотелось слышать второй раз. Затем звук изменился. Стал глухим, будто телефон накрыло чем-то тяжёлым. Несколько секунд — только шорохи. И мой голос. Совсем рядом с микрофоном:
— Назад. Этот проход закрыт.
Мы обе замерли.
Запись продолжалась. Кто-то стонал. Далеко звали на помощь. Потом она оборвалась.
Я смотрела на экран.
— Это ты, — сказала Варя.
— Да.
— Ты это говорила?
— Не помню.
Я включила ещё раз, с места перед словами.
— Назад. Этот проход закрыт.
В голосе не было ни крика, ни паники. Я слышала себя. Узнавала каждую гласную. И всё же никогда не слышала, чтобы я говорила так.
Варя убрала руку.
— Сохрани.
Я кивнула. Сделала копию. Отправила ей ещё раз. Перенесла к себе утренние фотографии с запасного аппарата, записала время и длительность голосового в блокнот. Потом положила ладони на стол и посмотрела на красные следы.
До этого у меня были ощущения. Сны. Чужие слова. Даже Андрей мог помнить то, чего не было — я цеплялась за эту возможность, хотя совпадение становилось всё труднее объяснить. Теперь существовала запись. Она не объясняла, что со мной происходит. Но я слышала собственную уверенность в словах, которых не помнила, и от этого становилось страшнее, чем от грохота аварии.
— Мне страшно, — сказала я.
Варя придвинулась и обняла меня за плечи.
— Я вижу.
— Нет. Я не только про тварей.
Она ждала.
Я смотрела на телефон.
— Я что-то умею. И не знаю, когда начну это делать.
Варя крепче прижала меня к себе.
— Тогда будем замечать. Записывать. Спрашивать. Ты уже начала.
Я закрыла глаза. «Будем». Она оставалась рядом, хотя сама ничего не понимала и слышала ту же запись. Это оказалось важнее всего, что она могла предложить.
Позже, когда Варя ушла за чаем, я снова открыла блокнот. Перечитала колонку «Неизвестно». Там было слишком много строк. Я обвела одну: «Что значит фраза „этот проход закрыт“?» Рядом поставила пометку: «Голос мой. Не помню, как сказала».
И ещё одну: «Связь с воротами. Анубис что-то знает, но не говорит».
Я хотела написать «Спроси Анубиса», но остановилась. Он уже обещал: скажет как есть. И если он задерживается, значит, там, у ворот, есть что-то такое, что нельзя уложить в короткий телефонный разговор.
Варя вернулась с двумя кружками. Одну поставила передо мной.
— Знаешь, — сказала она, — я тут подумала. Если ты вдруг снова начнёшь говорить про проходы, или про души, или про то, что кто-то там застрял между мирами — я не буду делать вид, что это метафора.
Я подняла глаза.
— Почему?
— Потому что я слышала запись. И я видела твои глаза, когда ты поняла, что не помнишь этих слов. Значит, это не метафора. Значит, надо просто разбираться. Шаг за шагом.
Я обхватила кружку. Тёплый фарфор грел пальцы, и это было странно — чувствовать такое обычное тепло, когда внутри всё дрожало.
— Шаг за шагом, — повторила я.
Варя села напротив, пододвинула к себе блокнот и взяла ручку.
— Начнём с простого. Что было до того, как ты набрала мне?
Я задумалась. Вспомнила автобус. Как я смотрела на свои ладони и видела на них красные линии, будто кто-то провёл по коже раскалённым стержнем. Как пыталась понять, откуда они взялись. Как искала глазами выход — и не находила его там, где он должен был быть.
— Я пыталась найти дверь, — сказала я. — Обычную дверь. И не могла.
Варя записала. Не подняла бровь, не поморщилась. Просто вывела: «Не могла найти дверь».
— Потом?
— Потом я услышала голос. Он звал Андрея. Я хотела его остановить. Хотела, чтобы он не шёл туда.
— И ты схватила его.
— Да. И спрашивала про имя.
Варя кивнула, дописала.
— Дальше?
Дальше я не помнила. Или помнила обрывками: холод, который шёл не от окна, а изнутри; ощущение, будто пол уходит из-под ног, но при этом я стояла твёрдо; чьи-то тени, которые двигались не в такт с остальными людьми.
— Дальше — не знаю, — призналась я. — Есть только куски.
— Куски тоже подойдут, — спокойно сказала Варя. — Мы их разложим. Может, между ними появится линия.
Я смотрела, как она пишет. Аккуратно, разборчиво. Как будто каждое слово могло стать ключом.
И вдруг поняла: мне не нужно помнить всё сразу. Мне нужно просто не терять то, что остаётся. Фотографии. Записи. Голоса. Даже если они не складываются в одну картину — они настоящие. И впервые за день почувствовала, что могу сделать вдох — не короткий, судорожный, а настоящий. Глубокий.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Пожалуйста, — ответила Варя. — А теперь пей чай. Пока не остыл.
Я поднесла кружку к губам. Горячий пар коснулся лица. И на секунду мне показалось, что всё, что было до этого, осталось там — за пределами этой кухни, за пределами этих стен. Здесь было тепло. Здесь была Варя. Здесь можно было просто сидеть и пить чай.
Но где-то внутри, под рёбрами, всё ещё жило то самое чувство — как будто я стою на краю чего-то огромного и тёмного, и оно ждёт, когда я сделаю шаг.
И я знала: рано или поздно мне придётся его сделать.