Бастет
Он предложил мне деньги ещё до третьего поворота.
Я сказала, что здесь они ему не понадобятся.
После пятого он решил, что я не поняла сумму.
— Вы просто назовите, сколько.
Я остановилась. Он едва не врезался мне в спину, отступил и поправил ворот рубашки — хорошей рубашки. Привычка приводить себя в порядок сохранилась даже после смерти. Он оделся в то, в чём собирался бы выйти на свободу.
— Убери это, — сказала я.
Он посмотрел на бумажник в своей руке. Я тоже.
Ещё несколько мгновений назад бумажника не было. Он вспомнил его так отчётливо, что собрал подобие. Такое случалось: кольца, ключи, детские игрушки. Люди приносили с собой вещи, которыми привыкли подтверждать, что они — это они.
Бумажник начал распадаться с краёв. Мужчина сжал его сильнее.
— Что вы со мной делаете?
— Идём.
Я повернулась к дороге. Он постоял, потом поспешил следом.
Люди часто принимают движение за возможность договориться: пока ты идёшь рядом, кажется, что ещё можно изменить направление. Иногда можно. Этому человеку направление уже определили.
У первого поста мне передали знак и сказали, что он всё слышал.
Я переспросила ещё раз. Удостовериться.
Страж подтвердил:
— Ему показали основание. Он ответил.
— Что ответил?
— Что обстоятельства были сложнее.
Я взяла знак. Тёмный металл лежал на ладони тяжело. Внутри проходила тонкая белая линия, замкнутая без разрыва.
Такое я видела редко. Решение было окончательное.
Я проверила имя, основание, сам приговор. Имя совпало. Только после этого посмотрела на того, кого предстояло вести.
Он стоял чуть в стороне, скрестив руки. Злился. Пока ещё считал, что попал в неприятное учреждение, из которого можно выйти, если найти нужного человека.
— Вы здесь старшая? — спросил он.
— Я тебя провожу.
— К кому?
— Тебе уже объяснили.
Он поджал губы.
Я жестом указала на дорогу. И он пошёл.
Теперь позади осталось семь поворотов.
Человеческий облик на нём ещё держался крепко: высокий мужчина, короткие волосы, тяжёлые плечи. Он старался идти рядом, чуть выдвигаясь вперёд, чтобы заставить меня смотреть на него. Я знала этот приём. У живых он работал чаще.
— Послушайте, — сказал он. — Я понимаю, вы выполняете свою работу.
Я остановилась так резко, что он сделал ещё шаг и оказался впереди. Обернулся.
— Тогда не мешай.
Он смотрел на меня несколько секунд. В его лице мелькнуло знакомое движение: оценка расстояния, моего роста, открытой шеи. Он ещё не понял, что эти расчёты бесполезны.
— Со мной нельзя так разговаривать.
Я посмотрела на его руки. Он тоже. Пальцы разжались.
Мы пошли дальше.
На этой дороге не было деревьев — только тёмная земля, редкие камни и туман, который пока держался вдали. Он лежал низко, собирался между неровностями, иногда поднимался тонкими полосами.
Мужчина заметил, что мы больше не оставляем следов. Остановился.
Я прошла ещё несколько шагов и повернулась.
— Где мы?
— У последнего участка.
— Последнего перед чем?
Он знал. Вопрос прозвучал именно поэтому.
Я дала ему несколько мгновений, потом сказала:
— Перед воротами.
Он посмотрел в туман. Там ничего не было видно.
— Я хочу вернуться.
— Назад этой дорогой не идут.
— Я не согласен.
Я почувствовала, как знак в ладони стал теплее. В нём не было чужого гнева — только решение и то, на чём оно основывалось.
Я уже проверила основание. Знала, что человека вели сюда за сознательно причинённый вред другим, за повторявшиеся решения, за которые он отвечал. Право души выбирать дальнейший путь не отменяло суда. Этот приговор был нерушим.
Я не любила возвращаться к свидетельствам без необходимости.
Некоторые проводники считали, что перед таким путём нужно каждый раз увидеть всё: убедить себя, укрепить решимость. Мне не требовалось заново переживать чужую боль, чтобы исполнить проверенное решение.
Но он снова заговорил:
— Там вам показали только одну сторону.
Я сжала знак. И увидела дверь — обычную человеческую дверь с внутренним замком. Ключ у него в руке. Женщина за дверью просила выпустить её, говорила тихо, потому что голос уже сел. Он стоял снаружи, слушал, ухмыльнулся, потом убрал ключ в карман и пошёл спать.
Потом дверь была другой. Комната — другой. Женщина — другой. Она умоляла его остановиться, пока он душил её цепочкой с распятием.
Я ждала, пока видения закончатся. Они не заканчивались.
Коридоры, квартиры, подвал. Лица накладывались одно на другое и переставали различаться. Я перестала считать на второй сотне — он не считал никогда. Для него это был не счёт, а приношения. Себя он называл проводником душ. Тем, кем являюсь я.
Последний след стоял отдельно. Зал суда. Женщина на свидетельском месте, спрятанные под столом руки. Двести восемьдесят первая. Единственная, кто говорил. Показаний хватило: пожизненное.
Он отсидел семнадцать лет. Все семнадцать — на коленях у койки. Я видела камеру, круг, затёртый на бетоне до темноты, страницы, которые он листал наизусть: в темноте читать было нечем. Он вымаливал прощение. Думал, что отмолил, — и на этом допущении вскрыл себе вены.
Я раскрыла ладонь. Видения исчезли.
Мужчина смотрел на знак.
— Вы не знаете, что они делали.
— Мне известно достаточно.
— Меня посадили. Я раскаялся. Семнадцать лет я молился. И принёс в жертву себя.
— Я видела.
— Тогда почему…
— Тюрьма удерживала тело, — сказала я. — Здесь разбираются с тем, что от тебя осталось. Молиться ты продолжал так же, как нападал: ожидая, что тебя услышат и уступят. Здесь не уступают.
Он замолчал. Потом попытался улыбнуться.
— Вы ведь женщина. Вы должны понимать, какие бывают…
— Ещё шагов двадцать, — сказала я. — Сможешь пройти сам?
Он перестал улыбаться.
Ворота проступили в тумане постепенно: сначала верхние пики, потом тяжёлые переплетения чёрного металла, петли, створки. Они были выше, чем требовалось для любого человеческого роста. По нижнему краю тянулась полоса неподвижной темноты.
Туман за ними двигался: поднимался вдоль прутьев, собирался у замка, опадал и снова возвращался. Ветра не было.
Мужчина остановился так резко, что под ногой хрустнул камень.
— Что это?
Я проверила ближайшую петлю взглядом. Цела. Верхнее крепление тоже. На металле у нижнего запора лежала тонкая плёнка чужого голода. Я сняла её носком сапога, прежде чем подойти ближе.
За воротами что-то придвинулось. Мужчина услышал.
Я увидела, как его внимание отделилось от меня и целиком ушло туда. В тумане обозначилась рука — длинная, с лишним суставом. Пальцы сомкнулись на прутьях и сразу отдёрнулись. По металлу прошёл слабый свет. Рука исчезла.
— Там кто-то есть.
— Да.
— Кто?
— Сейчас сам увидишь.
Туман поднялся выше. На миг в нём открылось лицо — или подобие лица. Оно ещё не знало, каким ему стать.
Он начал пятиться.
Я встала на дороге. Не приблизилась. Этого хватило.
Голодных создали для конца. В них оставили способность распознавать душу, хватать и разрушать, пока не исчезнет связь между её частями. Способность судить им не давали. Они не знали, кто пришёл к воротам: виновный, проводник, заблудившийся. Любого попытались бы сожрать.
Поэтому здесь были створки, запоры и пост, на котором имя проверяли до того, как позволить пройти дальше. Поэтому я проверяла металл. Каждый раз.
За воротами ждали те, чьё предназначение заключалось в уничтожении переданной им души. Те из голодных, кто вырывался, начинали искать добычу на дорогах: пугали, заманивали, пользовались чужой памятью, чтобы надеть знакомый голос. Сам страх не отдавал им человека. Нужно было подобраться, перехватить, удержать. Ничего из этого не делало жертву виновной. Голод не умел различать.
Я услышала скрежет у нижней петли и опустила взгляд. Два существа тянулись туда одновременно: одно прижимало второе к земле, пытаясь оказаться ближе к щели. Они всегда спешили. Раньше меня злила эта жадность. Теперь я просто знала, сколько времени нужно оставлять между открытием и закрытием.
Мужчина ударил меня первым — ладонью по предплечью, пытаясь сбить руку, в которой лежал знак. Я перехватила его запястье. Он дёрнулся ещё раз, посмотрел мне в лицо. Я держала без усилия. Тогда он попробовал схватить меня другой рукой. Я развернула его и прижала ладонь между лопаток. Колени у него подогнулись.
— Хватит.
Он замер.
За воротами стало теснее. Туман собирался напротив нас. Внутри двигались спины, пасти, конечности, которым не требовалось устойчивое тело, пока добыча оставалась далеко.
Я отпустила его. Он медленно выпрямился. На лице больше не было уверенности.
— Пожалуйста…
Я ничего не ответила.
— Вы не можете…
— Решение вынесено.
— Пересмотрите!
— Я не выношу решений.
Он посмотрел на ворота, потом на знак.
— Значит, позовите того, кто выносит.
— Ты был перед ним.
— Я не понял!
Он закричал. Эхо не вернулось. В тумане что-то придвинулось к прутьям.
Я дала ему время замолчать. Он тяжело дышал, хотя больше не нуждался в дыхании.
— Я думал, вы просто пугаете.
Я смотрела на него молча.
Имя в знаке отзывалось на него — последнее подтверждение перед тем, как вложить металл.
Тонкая белая линия была замкнута без разрыва. Ей разрешали только конец: ни возврата, ни нового круга. Душу признали дефектной и лишили права перерождения. Такой вердикт я слышала реже, чем любую жестокость. Он означал не меру вины, а то, что от человека не осталось ничего, чему можно было бы вернуться. В такой душе больше не осталось света.
Внутри ворот прошёл низкий звук. Голодные отступили — ненадолго, ровно настолько, насколько заставляло устройство порога. Створка начала открываться.
Мужчина вцепился в мой рукав.
— Я всё исправлю. — Его голос сорвался. — Дайте мне время.
Я посмотрела на пальцы. В основании приговора были и эти слова. Он уже просил так раньше — у той, что лежала на полу и ещё могла услышать. Позже — у другой. Говорил, что исправит их души, что ему нужно время, чтобы очистить их.
Я сняла его руку со своего рукава — один палец за другим.
— Иди.
Он не пошёл. Я положила ладонь ему на плечо и повела. У самого порога он обернулся, посмотрел мне в лицо. Я знала этот последний поиск: слабость, колебание, любое чувство, которое можно использовать. Он нашёл только то, что было.
Я довела его до открытого места между створками. Передала. И убрала руку.
Туман поднялся сразу: обвил ноги, закрыл пояс, плечи. Он успел сделать шаг назад. Несколько длинных кистей сомкнулись на нём раньше, чем стопа коснулась порога. Он закричал.
Я закрывала створку. В щели мелькнуло лицо, растянутое ужасом. За ним поднялась чужая голова, слишком большая, с разошедшейся вдоль пастью. Голодные рванули добычу в разные стороны.
Створка встала на место. Я повернула запор. Крик ещё был слышен. Потом голос начал распадаться: отдельные звуки возникали в разных местах, будто принадлежали нескольким существам сразу.
Я держала ладонь на замке. Ждала. Тонкая белая линия в знаке погасла. Присутствие исчезло. Я вытащила пустой металл. Проверила петли — верхнюю, нижнюю. Провела рукой вдоль стыка. Туман по ту сторону прижался к прутьям — снова голодный.
Назад я шла одна. У третьего поворота заметила, что на рукаве осталась вмятина от его пальцев. Расправила ткань. Потом остановилась, постояла немного, глядя на пустую дорогу.
В этой работе не было мгновения, после которого можно было сказать: привыкла. Каждый раз человек приходил с лицом, с голосом, с остатками привычек. Я знала, что он сделал, проверяла решение, доводила до ворот. Потом некоторое время мне хотелось слышать что-нибудь другое: воду, чужой смех, раздражённое человеческое: «Ты опять без спроса?»
Я достала телефон, когда дошла до места, где он мог принять сообщение. От Анубиса пришло короткое: «Мы вернулись из сада. Всё спокойно».
Я посмотрела на экран. Раньше он вообще не сообщал, что вернулся — просто появлялся на очередной дороге. Иногда спустя часы после того, как я начинала искать его сама. Теперь писал. Потому что где-то была женщина, которая требовала назвать время и не принимала молчание за достаточный ответ.
Я усмехнулась. Ответила: «Пост у западного входа проверен. Ворота держат». Потом добавила: «Отдохни», посмотрела, стёрла. Он всё равно сделал бы вид, что не заметил.
На развилке меня ждала проводница: серый капюшон, тёмная дымка вместо лица. Я узнала её по тому, как она держала руки — одну поверх другой, закрывая повреждённые пальцы.
— Что случилось?
Она повернула голову к боковой дороге.
— Женщина. Ещё связана с телом. Не идёт.
— Почему?
— Слышит голос в закрытом ходе.
Я посмотрела на повязку у входа — один из старых служебных путей, недавно перекрытый.
— Кто-нибудь заходил?
— Нет.
— Хорошо. Покажи.
Женщина сидела возле стены. На вид около шестидесяти: короткие волосы, домашняя кофта, одна серьга. Ладонь прижимала к груди. Когда я подошла, подняла голову.
— Там муж.
Я присела рядом.
— Как вас зовут?
— Там муж, — повторила она. — Он меня ждёт.
Из закрытого хода донёсся голос — мужской, слабый, почти жалобный:
— Зоя.
Женщина подалась вперёд. Я положила ладонь на камень между ней и входом.
— Посмотрите на меня.
— Он один.
— Зоя. Посмотрите.
Она встретила мой взгляд с раздражением. Хорошо: раздражение иногда удерживало лучше страха.
— Ваше тело ещё живо, — сказала я. — Я могу провести вас обратно.
Она покачала головой.
— Витя умер в прошлом году.
Я знала, к чему она ведёт. Подождала.
— А теперь он зовёт.
Из хода снова раздалось:
— Зой.
Я слушала. Интонация повторилась почти без изменения — слишком ровно легла на предыдущее слово.
— Вы подходили к этому входу?
— Он звал. Я хотела открыть…
Проводница стояла позади меня. Я подняла руку, показывая ей не приближаться.
— Вас кто-нибудь касался?
Женщина посмотрела на запястье. На нём темнел след.
Я коснулась края повреждения и почувствовала знакомый холод: здесь вытягивали память. Зоя вздрогнула.
— Это болит?
— Холодно.
Из хода донёсся голос:
— Не слушай её.
Я выпрямилась.
— Чужой голос тебе не поможет, — сказала я в темноту.
За перегородкой скребнули. Зоя испуганно посмотрела туда.
— Витя?
Ответа не было. Я повернулась к ней.
— Там существо, которое коснулось вашей памяти. Оно повторяет голос.
Женщина смотрела на меня долго.
— Откуда мне знать, что вы не врёте?
Хороший вопрос.
— Кроме знакомого голоса вы слышите что-нибудь ещё?
Она закрыла глаза. Я ждала. Проводница стояла неподвижно. Через несколько мгновений Зоя нахмурилась.
— Пищит.
— Ещё?
— Кто-то говорит… не со мной.
Она прижала ладонь к груди сильнее.
— Тянет.
Я видела связь — слабую, но целую.
— Это ваш путь обратно. До него нужно дойти. Старый ход закрыт, поэтому дорога будет длиннее.
Зоя открыла глаза.
— А муж?
Я ответила честно:
— Сейчас я веду вас к живым.
Она посмотрела на закрытый проход, потом на мою протянутую руку. Взяла её.
Я отметила вход для стражей. Мы шли медленно.
Проводница держалась с другой стороны. На поддержку связи сил у неё хватало; на то, чтобы справиться с существом, использующим память Зои, и провести женщину через повреждённую развилку, — уже нет.
Анубис когда-то объяснял мне возможности проводников, думая, что я не слушаю. Я слушала. Просто в тот день он повторял всё в третий раз, а я не могла позволить ему решить, что это приемлемо.
Зоя несколько раз останавливалась, спрашивала, далеко ли. Я называла то, что могла назвать точно: до следующей арки, потом до лестницы, потом ещё один поворот. Никаких «почти пришли», пока мы действительно не приблизились.
На лестнице она начала терять облик: сначала пальцы, потом края лица. Я приняла больше веса. Проводница посмотрела на меня.
— Позвать его?
Я проверила связь. Тонкая нить натянулась, но не рвалась. Путь был длинным, зато целым.
— Пока справимся.
Зоя услышала, посмотрела на меня.
— Я трудная?
— У меня бывали хуже спутники.
Она попыталась улыбнуться. Я почувствовала, как её рука стала чуть плотнее. Мы пошли дальше.
Выход оказался узким. За ним слышались голоса. Один произнёс женское имя и коротко попросил отойти.
Зоя остановилась.
— Мне страшно…
Я держала её ладонь.
— Знаю.
— Там больно?
— Может быть.
Она посмотрела на свет, потом спросила:
— Вы дальше со мной?
— До порога.
Пальцы сжались вокруг моих. Я осталась неподвижной, дала ей самой сделать первый шаг.
Она шагнула. Связь натянулась и втянулась вслед за ней. На мгновение в свете обозначилось лицо, потом исчезло.
Я подождала. Дорога успокоилась. Проводница опустила руки.
— Вернулась?
— Да.
Дымка под её капюшоном дрогнула. Я коснулась её плеча.
— Ты правильно сделала, что не повела её в закрытый ход.
— Она просила.
— Знаю.
Мы постояли у пустого выхода. Потом я отправила проводницу отдыхать.
В человеческом городе было уже темно. Очень вовремя обнаружив в кармане пальто наличные, я купила чай в ближайшей кофейне и вышла на улицу. Обожгла язык, выругалась. Стало немного лучше.
За стеклом кафе мужчина помогал ребёнку просунуть руку в рукав куртки. Ребёнок сопротивлялся, потому что держал печенье и не собирался с ним расставаться. Мужчина терпеливо ждал. Я смотрела на них дольше, чем собиралась.
Потом достала телефон. Открыла переписку с Авророй. У нас там было всего несколько сообщений: время встречи, адрес, короткое подтверждение условий, которые она записала в блокноте и прислала мне, чтобы никому не пришлось вспоминать удобную версию.
Я перечитала их. Первой мыслью было написать о закрытых дорогах. О том, сколько времени потеряли на обходе. О том, что ещё немного — и Зоя могла не успеть. Я уже набрала начало. Потом удалила. Аврора не должна была оплачивать каждую нашу трудность чувством вины. Я слишком поздно начала с ней знакомиться.
Когда-то мы с ней возвращались с тяжёлого обхода и сидели на ступенях, пока Анубис искал нас у ворот. Она знала, что он придёт. Я — тоже. Мы всё равно оставались ещё на несколько минут. Она смеялась тихо, запрокинув голову.
Нынешняя Аврора смеялась иначе. Громче. И гораздо быстрее замечала, когда я пыталась решить что-нибудь за неё.
Я написала: «Сегодня одну женщину вернули. Подумала, ты захочешь знать».
Ответ пришёл не сразу. Я успела допить половину чая. Потом экран загорелся.
«Захочу. Спасибо, что написала. А ты как?»
Я смотрела на вопрос. На улице мимо прошли двое, задевая друг друга плечами. Где-то засигналила машина.
Я начала печатать привычное «нормально». Остановилась. Написала: «Устала».
Через несколько секунд пришло: «Пожалуйста, найди время на отдых. И на ужин».
Я рассмеялась. Вслух — так, что женщина, проходящая мимо меня, обернулась.