Аврора
Когда он ушёл, я ещё несколько минут стояла в прихожей.
За дверью стихли шаги. Где-то внизу хлопнула дверь лифта, по трубам в стене прошла вода. Квартира постепенно наполнялась привычными звуками, но я всё ещё прислушивалась к тому, которого среди них больше не было.
Потом посмотрела на себя в зеркало.
Волосы растрепались. Губы припухли. На щеке отпечаталась складка его одежды.
Очень убедительный вид женщины, которая собиралась просто поговорить.
Я коснулась рта — и сразу вспомнила, как он остановился после первого поцелуя. Как смотрел, будто всё ещё не верил, что можно. Как потом прижал меня ближе, и в этом движении оказалось столько сдерживаемого желания, что у меня до сих пор слабели колени.
А ещё — рука.
Короткая графитовая шерсть под пальцами. Когти, которые он сразу отвёл от моей спины. Красные глаза.
При одной мысли об этом я внимательнее всмотрелась в отражение. Наверное, следовало хотя бы сейчас встревожиться: женщина, ты вообще понимаешь, кого целовала?
Я понимала недостаточно.
Но помнила его лицо в ту секунду, когда он отстранился. Тревогу, с которой он ждал, что я отшатнусь. Его руку, отведённую подальше от меня, хотя ещё мгновение назад мне так нравилось чувствовать её на спине.
И мне хотелось, чтобы он перестал ждать этого хотя бы на минуту.
Я провела ладонью по шее. Там ещё оставалось тепло.
— Ну что, — сказала я отражению. — Познакомилась с мужчиной.
Отражение выглядело довольным.
Несмотря на всё остальное.
Варя позвонила, когда я перекладывала карты из сумки на стол.
— Живая?
— Да.
— Дома?
— Да.
— Почему голос такой?
Я остановилась с картой в руке.
— Какой?
— Подозрительный.
— У меня был насыщенный день.
— У тебя теперь каждый день как чужая биография. Что случилось?
В тёмном окне отражались лампа, край стола и моя рука с телефоном. За стеклом было так черно, что собственная кухня казалась отдельной освещённой комнатой, подвешенной над городом.
Можно было рассказать про Нину. Про лестницу. Про то, как я видела собственную кровь на руке Анубиса.
Но первым вырвалось другое:
— Мы поцеловались.
Варя замолчала.
Потом медленно сказала:
— Тааааааак.
Я села.
— Только не начинай.
— Я ещё ничего не начала. Я собираю данные.
Я рассмеялась.
И вдруг поняла, как сильно мне нужно было сказать об этом именно ей. Без веков ожидания. Без ворот. Просто поделиться с подругой тем, что мужчина, которого я хотела поцеловать, поцеловал меня в ответ.
Очень хорошо поцеловал.
— Ты сама хотела? — спросила Варя.
— Да.
— Тогда я рада!
Я опустила карту на стол. От её простого ответа стало легче, будто весь вечер я ждала ещё и этого разрешения — порадоваться тому, что произошло.
— Спасибо.
— Но фамилия у него всё равно странная.
Я прижала ладонь ко рту.
— Варь.
— Что? На качество поцелуя это не влияет. Наверное.
Я смеялась уже вслух.
Потом она рассказала про свой день. Про работу, про Михаила, который прислал ей фотографию собаки, похожей на недовольного бухгалтера. Пришлось открыть сообщение и признать: сходство убедительное. Даже выражение было такое, будто отчёт снова сдали без подписи.
Я слушала Варю и впервые за долгое время не ждала, что разговор обязательно свернёт к вопросу, всё ли со мной нормально.
Под конец она сказала:
— Давай завтра пообедаем.
Я посмотрела на календарь.
— У меня работа.
— У тебя обед.
— Логично.
— В половине второго?
— Давай. Я завтра из дома.
После звонка я поставила напоминание. Обычное человеческое дело.
Встреча, на которую я собиралась прийти.
Спала я без снов, а проснувшись утром, сначала потянулась к краю кровати.
Там никого не было.
Я убрала руку и несколько секунд смотрела в потолок. Мы даже не засыпали вместе. Видимо, для некоторых привычек мне хватало одного вечера на диване.
Потом всё-таки встала.
Утром мир предъявил права в полном объёме. Нужно было ответить на письма, разобраться с документами, которые прислали ещё до аварии, и объяснить коллеге, где лежит нужный файл.
Я дважды открыла не ту папку.
С третьей попытки нашла.
За окном дворник с тяжёлым шорохом сдвигал мокрый снег к бордюру. В остывающей чашке темнел кофе. На экране всё было привычным: таблицы, переписка, даты. Я знала, как это делать. Умела задолго до того, как выяснилось, что умею закрывать разломы.
Сперва приходилось перечитывать каждое письмо. Потом я втянулась: заметила ошибку в расчётах, нашла пропавшее приложение, наконец ответила человеку, который третий раз спрашивал одно и то же.
Постепенно перестали дрожать пальцы.
Телефон завибрировал возле клавиатуры.
«Как ладони?»
Я улыбнулась прежде, чем успела решить, буду ли.
Развернула руки к окну. Следы ещё были видны, особенно возле основания пальцев, но выглядели бледнее. Сфотографировала и отправила.
«Лучше. Пальцы на месте. Работаю».
Ответ пришёл через минуту.
«Я вижу. Не буду отвлекать».
Я посмотрела на сообщение.
Потом написала:
«Вечером приходи. Если сможешь».
Он ответил:
«Приду».
Я перевернула телефон экраном вниз.
Через несколько секунд вернула обратно.
Просто чтобы видеть, если ещё напишет.
Варя принесла мне обед в контейнере.
Я открыла дверь и посмотрела на пакет.
— Мы же собирались в кафе.
— Ты сказала, работаешь из дома. Я решила сэкономить тебе время.
У неё покраснел от холода нос, а на рукаве пальто таяли мелкие капли. Пока она снимала обувь, я забрала пакет. Сквозь крышку контейнера уже пахло чем-то домашним и безусловно более полезным, чем мой второй кофе.
Варя прошла на кухню и остановилась возле коробки с картами.
— Можно?
Я кивнула.
Она вытащила верхнюю. На ней были золотые деревья.
— Красивая.
— Я там была.
Варя выразительно посмотрела на меня.
Я рассказала.
Не всё сразу. Только сад, лавочки, воду и голос. Пока говорила, вспоминала свет над озером — мягкий, проникавший даже в тень под деревьями. От этого особенно странно было видеть те же деревья на небольшом прямоугольнике у Вари в руках.
Она слушала, держа карту за уголки.
— До сна ты её видела?
— Да.
— Значит, картинка могла присниться.
— Могла.
Она заметно расслабилась от того, что я не начала спорить.
— Я поэтому всё записываю, — сказала я. — Чтобы не объявлять доказательством каждое совпадение.
Варя положила карту.
— А мужчина из автобуса?
— Вот это совпадением объяснить труднее.
Мы помолчали.
Потом она подвинула ко мне контейнер.
— Ешь.
Я послушалась.
Пока мы обедали, телефон снова завибрировал.
Андрей.
Он прислал короткое сообщение: добрался домой, сын починил зарядку, жена велела ещё раз поблагодарить. Ниже была фотография кота, лежавшего поперёк его ног.
Я показала Варе.
Она улыбнулась.
— Вот. Человек с котом. За такое стоило побегать.
Я смотрела на фотографию долго. Обычные домашние брюки. Угол покрывала. Кот, уверенный, что человек наконец-то занял правильное положение и теперь никуда не денется.
Там, на дороге, я не знала, будет ли у Андрея ещё такой вечер.
Потом ответила, что рада.
После обеда я проводила Варю до двери и разобрала колоду - выбирала то, что узнавала.
Анубис.
Каменная арка.
Золотые деревья.
Потом нашла лестницу.
На карте она уходила вниз между серыми стенами. Внизу темнела вода. Раньше я не запомнила этот рисунок, хотя наверняка видела, когда перебирала колоду.
Теперь сразу заметила поворот перил.
Вчера я держалась за него.
Пальцы невольно согнулись, вспоминая мокрую поверхность. Даже здесь, за собственным столом, было неприятно смотреть на тесное пространство.
Я положила карту возле арки.
Посмотрела.
Переставила.
Ничего не произошло.
Карты оставались картами, и это мне нравилось. Они не бросались объяснять собственное значение, не выдавали удобных ответов.
Я достала следующую.
Пустая.
Повернула её к свету: на ней было что-то вроде серого фона, неровного, как потемневшее стекло. Ни подписи, ни фигуры.
Я уже видела её такой.
Теперь почти по середине проходила тонкая вертикальная черта.
Я поднесла карту ближе.
Черта чуть расширялась книзу. Рядом проступал угол, слишком слабый, чтобы понять, часть чего он изображает.
Я потёрла поверхность большим пальцем.
Ничего не стёрлось.
Поднесла к окну, затем вернулась под лампу. Черта оставалась на месте.
Сфотографировала.
Потом достала блокнот и записала время.
Прежде чем закрыть, перелистнула назад. На странице о вчерашнем дне стояло: «Сказала: “Найди меня”».
Ниже я оставила место для того, чего не знала. Теперь добавила: «Было другое имя. Слышу и сразу забываю».
Потом долго смотрела на слово «другое». И подчеркнула только «имя».
Анубис пришёл, когда я домывала чашку.
Я открыла и сразу поняла, что весь день ждала не только разговора.
Он стоял на площадке, высокий, тёмный, с убранными назад волосами. На плечах пальто блестели капли. Взгляд прошёл по моему лицу, задержался на губах.
— Привет, — сказала я.
— Привет.
Несколько мгновений мы смотрели друг на друга.
Потом я взяла его за ворот пальто и потянула ближе.
Поцелуй получился коротким.
Я не собиралась устраивать сцену на лестничной площадке. Но когда его ладонь легла мне на талию, стало трудно вспомнить, почему это важное ограничение.
Из-за соседней двери донёсся звук телевизора.
Я отстранилась.
— Заходи.
В его лице появилась та мягкость, которую я теперь замечала сразу.
— Хороший вечер, — сказал он.
— Пока да.
Я закрыла дверь.
Пустую карту он рассматривал долго.
Держал за края, не касаясь рисунка. В свете лампы серый фон казался глубже, чем днём, но черта оставалась такой же тонкой.
— Видишь? — спросила я.
— Да.
— На что похожа?
Он повернул карту.
Потом положил рядом с фотографией на моём телефоне.
— Пока недостаточно видно.
Я посмотрела на него.
— Не узнаёшь или не хочешь раньше времени пугать?
— Не хочу называть то, чего здесь ещё нет.
Это был хороший ответ.
Раздражающий, но хороший.
Я убрала карту отдельно.
Показала лестницу.
Её он узнал сразу. Указал на узкую полосу за аркой.
— Мы были здесь. Выход Нины — за этой стеной.
Я наклонилась.
На рисунке действительно темнел почти незаметный стык.
— То есть это карта места.
— Похоже.
— И ты не знал, что такие есть?
— Я видел изображения дорог. Эту колоду — впервые.
Я кивнула.
Потом положила перед ним блокнот.
Он посмотрел на последнюю запись. Его пальцы, лежавшие возле чашки, замерли.
— Я хочу проверить, — сказала я. — Без спешки. Если опять ничего не получится, остановимся.
Анубис поднял глаза.
— Хорошо.
Мы начали с самого простого: я включила запись. Он назвал моё прежнее имя.
Звук был.
Я слышала голос, видела, как одно движение его губ сменяется другим. На мгновение даже появилось ощущение, что сейчас повторю. Потом оно исчезло.
Я выключила запись.
— Ладно.
Включила воспроизведение.
Из телефона донёсся его голос — чуть более плоский, чем в комнате, но совершенно узнаваемый.
Я нахмурилась.
— Там есть слово.
— Да.
— Ты его слышишь?
— Слышу.
Я попробовала снова.
Тот же результат.
Телефон исправно хранил запись. Я не могла удержать услышанное достаточно долго, чтобы повторить.
Это пугало сильнее, чем если бы на записи оказался шум.
Я положила аппарат на стол.
— Напиши.
Анубис взял ручку.
Я смотрела, как он выводит буквы. Не отворачивалась, следила за каждым движением.
Он закончил и подвинул лист.
Я прочитала.
И сразу забыла.
Под пальцами лежала бумага. На ней были чернила. Я видела строчку, могла указать, где она начинается и заканчивается. Но стоило попытаться произнести её, как смысл ускользал.
Я резко поднялась.
Стул скрипнул по полу.
Анубис тоже начал вставать.
— Подожди.
Он остановился.
Я дошла до раковины, взялась за край. Металл был прохладным и немного влажным возле крана.
Несколько вдохов.
Обычная кухня. Обычный свет. За окном женщина выгуливала собаку, которая отказывалась идти в выбранную сторону. Женщина переступала с ноги на ногу; собака стояла прочно, с убеждённостью существа, у которого были веские причины.
Я смотрела на них, пока перестало стучать в висках.
— Это только с именем? — спросила я.
— Из того, что мы проверили, — да.
Я вернулась. Взяла ручку. На чистой странице написала фамилию, имя, отчество полностью. Ниже — дату рождения. Рука остановилась сама.
Я смотрела на запись: синие чернила.
Но в памяти на мгновение возник красный цвет. Шум аудитории. Чужие голоса. Высоко поднятая папка, закрывающая лицо. Мои инициалы, написанные кровью.
Я медленно положила ручку.
— Так уже было.
Анубис внимательно посмотрел на меня.
Я рассказала ему сон.
Про пустой стол. Про лист. Про то, как поняла, что пишу кровью.
Он не перебивал.
Когда я закончила, попросил уточнить:
— Ты написала нынешнее имя полностью?
— Да. И дату рождения.
Его взгляд задержался на странице.
— Зачем это было нужно? — спросила я.
— Я не знаю.
— Но ты понял, кто дал лист.
Он кивнул.
— Тот.
Я откинулась на спинку стула.
— Конечно. У преподавателя тоже нашлась божественная должность!
Анубис едва заметно улыбнулся. Потом снова посмотрел на запись.
— Мне нужно будет спросить его об этом.
— И мне рассказать. Как можно быстрее, а то у меня скоро так разовьется тревожность.
— Да.
Я провела пальцем под собственным именем.
Оно никуда не исчезало.
Я могла прочитать его вслух. Написать ещё раз. Вспомнить голос матери, когда она звала меня полным именем и сразу становилось понятно: сейчас выяснится что-то неприятное.
От этого воспоминания захотелось одновременно улыбнуться и позвонить кому-нибудь, кто знал меня задолго до всех этих ворот.
Я выдохнула.
— Это моё.
— Да, — сказал Анубис.
Я посмотрела на лист с забывающейся строчкой.
Потом перевернула его.
На сегодня хватило.
Мы убрали со стола карты.
Анубис помог мне сложить их, не пытаясь выбрать порядок. Пустую я оставила сверху.
По пути в гостиную я взяла его за руку.
Вибрация появилась почти сразу. Тихая, ровная. Я уже могла заметить момент, когда его отклик встречался с моим, и от этого внутри становилось тепло. Вчера это чувство захватило меня целиком. Сегодня я прислушивалась:
сдвинула ладонь — тепло усилилось, чуть разжала пальцы — стало слабее.
Анубис наблюдал.
— Что? — спросила я.
— Учишься.
— Пытаюсь понять, где заканчивается невероятная древняя связь и начинается то, что я просто хочу сидеть к тебе поближе.
Он посмотрел на меня так, что сосредоточиться на исследовании стало труднее.
Я всё-таки убрала руку из его ладони и немного отодвинулась. Анубис позволил мне это сделать. Только повернулся следом, продолжая смотреть.
Поток стихал постепенно. Сначала пропала вибрация в пальцах, потом разошлось тепло, которое я уже научилась отличать от обычного. Между нами лежала складка пледа. Его рука оставалась на диване, моя — у меня на колене.
Я подождала ещё.
Желание придвинуться никуда не делось.
Хотелось убрать прядь у его виска. Коснуться рта. Посмотреть, как изменится выражение его лица, когда он поймёт, что я собираюсь сделать.
Я наклонилась и поцеловала его.
Тёплый рот, короткая задержка перед ответом. Его пальцы легли мне на затылок, и знакомый отклик вернулся — пока слабо различимый, на фоне всего остального.
Но решение приблизиться я приняла до него.
Когда я отстранилась, Анубис не сразу открыл глаза.
Я улыбнулась.
— Проверила.
— И?
— Результат положительный.
Он тихо рассмеялся и притянул меня к себе.
Я устроилась у него на груди. Некоторое время слушала сердцебиение. Через ткань оно ощущалось глухо и ровно; его ладонь медленно прошла по моему плечу и осталась там.
Потом я спросила:
— Когда я вспомню имя, ты будешь звать меня иначе?
Его рука замерла.
— Как ты захочешь.
Я кивнула.
— Хорошо.
Он провёл ладонью по моим волосам.
Мне было спокойно. Настолько, что звонок его телефона прозвучал почти неуместно.
Анубис посмотрел на экран. Это была Бастет. Я выпрямилась, освобождая ему руку.
Он ответил. Слушал недолго.
По его лицу я поняла: случилось что-то, к чему он был готов и чего всё равно не хотел.
— Кто-нибудь прошёл? — спросил он.
Пауза.
— Не приближайся к стыку. Я иду.
Он отключился.
Я уже стояла.
— Нижняя дорога?
— Да.
— Опоры?
— Держат. Кто-то попытался открыть её с другой стороны.
У меня похолодело в животе.
— Нина?..
— Нины там нет. Её возвращение с этим не связано.
Он говорил уверенно, и я заставила себя услышать.
Анубис взял пальто.
Я пошла за ним в прихожую.
Очень хотелось спросить, можно ли с ним. Ещё сильнее — попросить остаться.
Ни того ни другого я не сказала. После лестницы мои ладони всё ещё болезненно отзывались на горячую воду. Я знала, как выглядит собственная усталость, даже когда очень хотелось о ней забыть.
— Сообщи, когда закончишь.
Он повернулся.
— Сообщу.
Я поправила загнувшийся край его воротника. Коснулась пальцами шеи.
— И если задержишься.
— Да.
Он поцеловал меня — коротко, крепко.
Потом ушёл.
Я заперла дверь и вернулась на кухню.
На столе лежал лист с моими нынешними именем и датой рождения. Рядом — перевёрнутая страница, написанное на которой я не могла удержать в памяти.
Я убрала её в блокнот.
На первой странице написала: «Аврора».
Посмотрела на слово.
Потом добавила: «Остальное вспомню сама».
Я посидела ещё немного, будто ждала, что тишина в квартире станет другой, если просто подождать. Но она оставалась прежней — обычной, домашней, без намёка на дороги, ворота и чужие имена.
Открыла шкафчик, достала банку с чаем. Руки двигались сами, привычно: кипяток, ложка, пакетик. Я смотрела, как заварка медленно темнит воду, и думала, что это, наверное, самое простое доказательство: я всё ещё здесь. В своей кухне. В своём времени.
Чай был слишком горячим, чтобы пить сразу, и я поставила кружку на стол, рядом с блокнотом. Блокнот смотрел на меня пустой страницей. Я взяла ручку и вывела ещё одну строчку — не про сны, не про дороги, а про самое обычное: «Позвонить маме. Просто так.» И ниже, чуть мельче: «Спросить, как она называет меня, когда никто не слышит.»
Это казалось странным — искать опору в чём-то настолько будничном. Но именно в мамином голосе, в её привычном «Авророчка», было что-то такое, что не могло забыться.
Телефон лежал экраном вверх. Я провела пальцем по стеклу, собираясь набрать номер. И замерла.
На экране появилось новое сообщение — не от Анубиса. От Бастет. Короткое, без приветствий:
«Он не один. Я с ним. Держим линию. На ближайшее будущее - не подходи к стыкам.»
Я сжала телефон так, что побелели костяшки.
Значит, он не ушёл туда совсем один. Значит, есть кто-то, кто знает, как держать линию, когда всё трещит. Я снова посмотрела на кружку. Пар поднимался и растворялся в воздухе.
Потом решительно отодвинула чай.
Если я не могу быть там, где сейчас Анубис, я могу быть здесь — и держать то, что у меня есть.
Достала из ящика чистый лист. Разложила на столе карты: лестницу, арку, золотые деревья. Пустую карту положила в центр.
Пусть это не дорога. Пусть это просто рисунки. Но они — мои. И я знаю, что на них изображено.
Я начала записывать. Не гадать, не искать тайных смыслов. Просто фиксировать: где я была, что видела, что чувствовала.
Строчка за строчкой.
Чтобы, когда Анубис вернётся, у меня было что ему отдать — не смятые воспоминания, а ровные, …ровные, выстроенные в ряд факты, которые не рассыплются, если я снова забуду.
Я вывела дату: «23 ноября». Потом — время: «19:47». И ниже — самое важное:
«Анубис ушёл на нижнюю дорогу. Попытка открытия с другой стороны. Опоры держат. Бастет с ним. Не подходить к стыкам.»
Строчки легли ровно, без дрожи. Это уже не паника — это фиксация. Как если бы я держала линию не силой, а памятью.
Пустая карта в центре будто смотрела на меня — серая, молчаливая, будто ждала, когда я придумаю, что на ней должно быть.
— Ну, — сказала я ей вслух, потому что тишина вдруг стала слишком громкой, — если ты карта, будь картой. Покажи хоть что-то.
И, сама не зная зачем, провела пальцем по тонкой вертикальной черте.
На секунду мне показалось, что под ногтем что-то шевельнулось — будто линия дрогнула, как нитка на ветру.
Я замерла. Присмотрелась.
Нет. Всё та же тонкая полоска. Ни движения, ни смысла. Просто потёртость или дефект печати. Но сердце всё равно стукнуло чуть быстрее.
Я отодвинула карту, будто она могла меня обмануть. Взяла ручку и добавила ещё одну строчку: «Линия не отзывается. Или я не умею её слышать.»
В этот момент телефон тихо звякнул. Не сообщение — входящий. Варя.
Я взяла трубку, и от этого простого, человеческого звука — её дыхания в динамике — стало чуть легче.
— Ты там как? — спросила она без предисловий.
— Нормально, — ответила я, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Просто… раскладываю мысли по полочкам.
— Это хорошо. А то я уже думала, ты опять куда-то провалилась.
Я усмехнулась, но тут же поняла, что почти не шучу.
— Почти, — призналась я. — Но не совсем.
— Рассказывай.
И я рассказала. Не всё — не про дороги и стыки, не про то, как забывается имя. Только про Анубиса-Бориса, про звонок от Бастет, про то, что он ушёл, а я осталась, и теперь пытаюсь не рассыпаться на части.
Варя слушала молча. Потом начала допрос:
— Бастет - это его сестра?
— Да.
— Слушай, а кто его родители? Назвать так дочь. Явно же люди с фантазией.
— Там всё сложно. Это просто её так прозвали с детства, понимаешь? — на ходу стала придумывать я — Маша её зовут.
— Всё равно, моё мнение остается неизменным, они со странностями.
— Варь...
— Ладно. Резюмируем: ты сейчас дома. На кухне. Перед тобой чашка, блокнот и какие-то карты?
— Да.
— И ты пишешь.
— Да.
— Тогда это уже не провал. Это якорь. За него нужно держаться, чтобы голова была на месте.
Я посмотрела на свои записи. На ровные строчки. На карту с серой пустотой.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Не за что. И… если тебе нужно, чтобы кто-то просто посидел с тобой на линии — я тут. Могу даже молчать. Или могу рассказывать про собаку Михаила. У неё сегодня новый взгляд — будто она поняла, что бюджет не утвердили.
Я рассмеялась. И смех прозвучал почти нормально.
— Ладно, — сказала Варя. — Я не буду давить. Но если станет тяжело — звони. Или пиши. Хоть смайлик. Я пойму.
Мы попрощались, и я положила телефон экраном вверх, как будто это был маленький маяк.
Потом снова посмотрела на пустую карту.
И вдруг поняла: я не хочу, чтобы она оставалась пустой.
Достала из ящика карандаш — тот, которым обычно черкала схемы, когда пыталась разобраться в документах. Взяла карту за края, как это делал Анубис, и начала осторожно штриховать серый фон.
Не чтобы нарисовать что-то конкретное — просто чтобы заполнить пустоту. Лёгкие линии, едва заметные. Они не превращали карту в дорогу, но делали её… настоящей. Как будто я подтверждала: это моё. Я вижу это. Я помню.
Когда я закончила, на сером фоне проступила лёгкая текстура — будто старая стена, покрытая инеем.
А вертикальная черта вдруг стала похожа не на случайную линию, а на трещину. Тонкую, но глубокую. Словно кто-то уже пытался её открыть.
Я отложила карандаш.
И в ту же секунду телефон тихо вибрировал — новое сообщение. От Анубиса. Короткое. Без лишних слов: «Скоро вернусь.»
Я выдохнула.
Просто два слова. Но в них было столько, сколько мне сейчас нужно.
Положила ладонь на строчку, которую только что написала. На своё имя. На дату. На факт, который не исчезает.
— Хорошо, — прошептала я. — Я буду здесь.
И села ждать. Не в темноте, не в панике, а с карандашом, картами и ровной строчкой в блокноте — как с маленьким щитом, который я сделала сама.