Тишина в Круге Отречения имела вес. Она давила на плечи, пытаясь сплющить легкие, выдавить из них остатки теплого, живого воздуха.
Нина Северова стояла с протянутой рукой. На ее ладони билось сердце, выкованное из абсолютного нуля и первородного пламени. Это была самая честная сделка в истории мироздания: обмен одной жизни на другую.
— У вас тридцать секунд до гравитационного коллапса, — спокойно сказала мать. — Выбирайте.
Каэль смотрел на черный ледяной комок. Его лицо, обычно напоминающее высеченную из камня маску, пошло трещинами. Черные вены вздулись так сильно, что, казалось, вот-вот прорвут кожу.
— Агния, — его голос был хриплым карканьем ворона. — Отойди.
— Ты же сам говорил, что контракт подразумевает защиту обеих сторон, — Ника не двинулась с места. Она смотрела не на Каэля, а на лицо матери. В замерзших глазах Нины не было безумия, которое описывал Ремиэль. Там была только бесконечная, выжженная дотла усталость. — Я не двигаюсь.
— Ты не понимаешь! — Каэль сделал шаг к Нике, но его повело в сторону. Гравитация Бездны тянула его вниз, к Ядру планеты. — Если я возьму его, я стану монстром. Я не смогу вернуться в твой мир. Я не смогу дышать твоим воздухом. Я стану этой Бездной!
— Стань, — просто ответила Ника.
— Я не хочу становиться чудовищем ради тебя!
— А я не хочу становиться сиротой ради твоего эстетического спокойствия, — Ника склонила голову набок. — Посмотри на нее, Каэль. Она — ледяная статуя. Она не живет. Она ждет, когда ее кто-нибудь выключит. Ты хочешь остаться здесь? Пожалуйста. Но я заберу ее с собой.
— Ты не сможешь!
— Смогу, — Ника сделала шаг к матери. — Потому что я — пустота. Я — самое страшное, что есть в этой пещере.
Она подошла вплотную к Нине. Та смотрела на нее сверху вниз, все еще держа черное сердце в руке.
— Мама, — Ника подняла взгляд. — Отдай его мне.
Нина Северова моргнула. По ее ледяной щеке скатилась одинокая слеза и со звоном разбилась о камень.
— Ты сгоришь, — прошептала она.
— У меня ипотека, — Ника взяла мать за руку. — И сгоревший чайник. Мне не привыкать к форс-мажорам.
Она перехватила руку Нины и забрала ледяное сердце.
Оно не было холодным. Оно пульсировало в ее ладони в такт ее собственному сердцу, обжигая кожу сквозь одежду. Золотые прожилки внутри льда начали стремительно разгораться, распространяясь по венам Ники.
— Агния! — крик Каэля был полон чистого ужаса.
Ника улыбнулась. Это была широкая, почти безумная улыбка архивариуса, который только что нашел недостающую папку в секции «А».
— Знаешь, в чем твоя проблема, Каэль? — сказала она, глядя на свои светящиеся золотом руки. — Ты мыслишь категориями драмы. «Любовь — это жертва», «Дьявол — это проклятие». А это просто плохая бухгалтерия.
Она подошела к нему. Каэль стоял на коленях, вбитый в лед невидимым прессом. Его дыхание вырывалось изо рта облачками пара.
— Смотри внимательно, — Ника взяла его за руку своей свободной, пылающей ладонью.
Она не стала втыкать сердце в себя. Она не стала предлагать его Каэлю.
Она начала делить.
Используя пустоту внутри себя как идеальную призму, она пропустила через нее энергию ледяного сердца. Она расщепила абсолют на составляющие.
Золото — Каэлю.
Лед — Нине.
— Держи, — Ника вложила пылающий золотой сгусток прямо в грудь Каэля, туда, где билось его мертвое сердце.
Каэль выгнулся дугой, захлебываясь беззвучным криком. Золотой огонь ворвался в его сосуды, выжигая черные вены, сшивая разорванные связки его демонической сути. Его силуэт вспыхнул, на секунду ослепив всех в пещере.
Ника повернулась к матери.
— А это тебе.
Она вложила оставшийся лед — чистый, синий, звенящий — в грудь Нины.
Тело матери вспыхнуло инеем. Ледяная корка, сковывавшая ее тысячелетия, начала стремительно таять, превращаясь в пар. Кожа Нины Северовой приобрела нормальный, живой оттенок. Она глубоко, судорожно вдохнула воздух Бездны и закашлялась.
— А теперь мы уходим, — Ника пошатнулась. Сердце было разделено, но пустота внутри нее требовала заполнить образовавшуюся дыру. Зрение начало плыть по краям.
Каэль поднялся с колен. Он больше не горел тьмой. Он светился ровным, чистым золотом, как старинная икона. Его глаза снова стали кровавыми, но в них больше не было паники. Была только звенящая, абсолютная ясность.
— Ты идиотка, — сказал он, подхватывая Нику, которая начала оседать на лед. Его голос снова звучал как бархат и битое стекло, но теперь в нем была теплота. — Ты только что переписала законы термодинамики.
— Запиши в отчет, — Ника прижалась лбом к его плечу. — И скажи, чтобы Барсик не ел без меня.
Вывалиться из Врат, которые Ремиэль оставил в подвале хрущевки, было все равно что упасть в ледяную прорубь.
Контраст температур был таким, что Ника на секунду оглохла и ослепла. Из абсолютного нуля Бездны — в сырой, пахнущий плесенью и кошками подвал.
Каэль рухнул на бетонный пол, увлекая ее за собой.
— Слышу... запах отчаяния, — прохрипел он. — Дом, милый дом.
Нина вывалилась следом через секунду. Она упала на колени, хватая ртом воздух. На ней не было ничего, кроме инея, но она, казалось, этого не замечала. Она смотрела на свои руки. Пальцы дрожали.
— Мама? — Ника попыталась встать, но ноги были сделаны из ваты. Золотой свет внутри нее тускнел, сменяясь глухой, звенящей пустотой.
Каэль оказался рядом мгновенно. Он поднял Нику на руки. Она была легкой, пугающе легкой, словно из нее вынули все кости.
— Не смей отключаться, — он встряхнул ее. — Смотри на меня.
— Сердце... — прошептала Ника. — Кажется, я забыла оплатить счет за электричество.
— Я здесь, — он прижал ее к себе, укрывая полой своего пальто. — Я теперь всегда здесь.
Нина поднялась на ноги. Она больше не была Королевой Отречения. Она была просто замерзшей, перепуганной женщиной в подвале.
— Где мы? — спросила она, кутаясь в собственные плечи.
— В гостях, — ответил Каэль, ногой открывая дверь подвала и выходя на лестничную клетку. — У вашей дочери. И я настоятельно рекомендую ей поспать в ближайшие десять минут, иначе ее сердце решит, что контракт расторгнут.
Он поднялся по лестнице. Каждый шаг отдавался болью в его собственных, заново собранных костях.
В квартире пахло кофе. Растворимым, дешевым, тем самым, который пахнет отчаянием.
Каэль ногой открыл дверь в спальню и бережно опустил Нику на кровать. Она не сопротивлялась, только смотрела на него снизу вверх, и ее зрачки начали медленно расширяться, поглощая радужку.
— Ты спасла ее, — сказал Каэль, садясь на край кровати. Он взял ее руку. Печать на запястье теперь выглядела иначе — черный круг стал золотым, а спираль внутри него потемнела, превратившись в обсидиановую. Баланс был восстановлен.
— Я просто... закрыла отчетный период, — Ника попыталась улыбнуться, но ресницы уже слипались.
— Спи, — он осторожно провел костяшками пальцев по ее щеке. — Я посижу.
— Мама... — выдохнула Ника, уже уплывая в темноту.
Каэль обернулся.
Нина стояла посреди разгромленной гостиной, прижимая к груди старый плед, который Ника держала на диване. Она смотрела на книжные полки, на чайник, на Барсика, который материализовался прямо из воздуха и теперь терся о ее босые ноги.
— Она всегда была слишком упрямой для своего же блага, — тихо сказал Каэль. — Вся в вас.
Нина вздрогнула, словно очнувшись от транса. Она посмотрела на мужчину, сидящего у кровати ее дочери. На дьявола, который светился золотом.
— Ты изменился, — сказала она.
— Она меня починила, — ответил Каэль. — Как чинят сломанные часы. Выбросила лишнее, добавила недостающее.
— Она умирает? — голос Нины дрогнул.
— Нет, — Каэль покачал головой. — Она просто перерасходовала лимит. Я отдал ей часть своей тьмы, чтобы стабилизировать ядро. Теперь она... спит. Она проспит неделю. А когда проснется, ей придется привыкнуть к мысли, что ее мать — жива, а ее арендодатель — абсолютно, катастрофически свободен.
Он встал и подошел к Нине.
— Добро пожаловать домой, — сказал он. — Я заварю чай. Только не трогайте сливки, они прокисли еще в прошлом месяце. У пустоты всегда проблемы с продуктами.*
Каэль прошел на кухню.
За его спиной, в спальне, Ника Северова наконец-то позволила себе провалиться в сон без кошмаров, чувствуя, как золотые нити новой печати медленно врастают в ее кости, становясь частью ее скелета.
В квартире на окраине Бибирево впервые за три года стало по-настоящему тепло.