Ника не шла. Она летела сквозь слои Бездны, не разбирая дороги. Слезы замерзали на щеках, превращаясь в острые льдинки.
Ложь.
Всё это время всё было ложью.
Мать — не безумная старуха. Отец — не призрак. А Ариэль... Ариэль был тем, кто украл у нее правду, прикрываясь заботой.
Она должна была злиться. Но вместо злости внутри росла ледяная, звенящая пустота. Та самая, которую она гасила в кузнице Азазеля.
«Он горит, чтобы Бездна не поглотила мир».
Слова Архивариуса били наотмашь.
Если отец — топливо, значит, он в самом центре. В Ядре. Там, где гравитация сминает Падших в точку.
Ника остановилась. Она стояла на краю очередной Бреши, ведущей вниз. Внизу не было ничего, кроме слепящего белого света и рева, от которого трескалось само пространство.
— Я иду туда, — сказала она в пустоту.
— Ты не пройдешь, — голос Ариэля прозвучал за ее спиной. Он не кричал. Он просто *был там. — Гравитация разорвет тебя. Твое сердце не выдержит.*
— Мое сердце уже разбито, — Ника обернулась. — Спасибо тебе за это.
Ариэль стоял в нескольких шагах. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели золотом.
— Я не лгал тебе, Ника. Я... я берег тебя. Я хотел, чтобы ты была просто девочкой. С чаем, который пахнет отчаянием, и с котом, которого не существует.
— Ты хотел, чтобы я была удобной, — она ткнула его пальцем в грудь. — Как мебель. Как якорь.
— Ты и есть якорь! — он схватил ее за плечи, встряхнул. — Ты — лучшее, что я создал за вечность! Ты — причина, по которой я не упал в Бездну окончательно!
— Тогда не держи меня, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Если я твой якорь, Ариэль, то сейчас я якорю тебя здесь. А я иду вниз.
Она попыталась сбросить его руки.
— Нет, — его хватка стала железной. — Я не пущу тебя одну.
— Тогда помоги мне.
Ника положила свои ладони поверх его.
— Ты сказал, что мы симбионты. Что мы делим боль. Хорошо. Давай поделим и гравитацию.
— Это убьет нас обоих.
— Или спасет его, — она кивнула в сторону ревущего Ядра. — У тебя есть план?
Ариэль молчал секунду. Для него это была вечность.
— Есть, — наконец сказал он. — Но тебе не понравится.
— Говори.
— Чтобы спуститься в Ядро и не стать пеплом, нужно отказаться от формы, — он смотрел на нее так, словно видел насквозь. — Мы должны слиться. Полностью. Не просто контракт. Не просто печать. Твоя душа и моя. Одно тело. Одна цель.
— Ты предлагаешь мне...
— Брак, — он криво, отчаянно улыбнулся. — Настоящий. Со всеми последствиями. Если мы выживем, ты станешь Падшей. Твои друзья перестанут тебя видеть. Твоя тень начнет жить своей жизнью. А твоя мать... она не поймет, почему ее дочь теперь пахнет серой.
Ника посмотрела вниз, в ревущую Брешь. Представила лицо матери. Представила лицо отца, которого она никогда не знала, но который всё это время горел ради нее.
Она посмотрела на Ариэля. На его разбитые костяшки, на его глаза, в которых сейчас было больше страха, чем во всей Бездне.
— К черту друзей, — сказала она. — И к черту серу. У меня ипотека на две квартиры, мама-призрак и кот из астрального плана. Хуже уже не будет.
Она шагнула к нему вплотную.
— Что нужно делать?
— Закрой глаза, — приказал он. — И не отпускай мою руку. Что бы ты ни увидела. Даже если я покажусь тебе чудовищем.
— Ты всегда был чудовищем, — Ника улыбнулась сквозь слезы. — Я просто наконец-то узнала твое имя.
Она закрыла глаза.
Ариэль накрыл ее губы своими. Это не был поцелуй страсти. Это был ритуал. Печать, выжигаемая не на коже, а в самой сути.
Он вошел в нее. Не как мужчина в женщину, а как шторм входит в тихую гавань.
Ника закричала.
Это была не боль. Это было расширение. Ее сознание, привыкшее к маленькой однушке в Бибирево и цифрам в Excel, вдруг разрослось до размеров вселенной. Она чувствовала, как Ариэль — нет, *они — становятся тяжелыми. Плотными.*
Она чувствовала его память.
Тысячи лет. Войны. Вкус ангельской крови на губах. Холод Инквизиторских казематов. И боль. Бесконечную, глухую боль существа, которое забыло, как плакать.
А потом она почувствовала его любовь.
Она была похожа на обвал. На извержение вулкана. На то, как если бы солнце решило обнять землю.
Когда Ника открыла глаза, у нее больше не было своего отражения.
В зеркальной глади Бреши стояла фигура, сотканная из золота и тьмы. Два сердца бились в унисон в одной груди. Четыре крыла — два черных, как ночь, и два золотых, как рассвет — раскрылись за спиной.
— Пошли, — сказал голос, который был одновременно и мужским, и женским. — У нас горит отец.
Они шагнули в Ядро*.*